Х.А.Льоренте. История испанской инквизиции. Том II

Х.А.Льоренте. История испанской инквизиции. Том II

 
  • Х.А.Льоренте. История испанской инквизиции. Том II
  • ПРОЦЕССЫ, ПРЕДПРИНЯТЫЕ ИНКВИЗИЦИЕЙ ПРОТИВ РАЗНЫХ ГОСУДАРЕЙ И КНЯЗЕЙ
  • ПОСЯГАТЕЛЬСТВО НА ГЕРЦОГА ПАРМСКОГО И ДРУГИХ КНЯЗЕЙ
  • ПОПЫТКИ СВЯТОГО ТРИБУНАЛА ВОЗБУДИТЬ ДЕЛО ПРОТИВ ДОНА ХУАНА АВСТРИЙСКОГО
  • ПОВЕДЕНИЕ СВЯТОГО ТРИБУНАЛА ОТНОСИТЕЛЬНО СВЯЩЕННИКОВ, ЗЛОУПОТРЕБЛЯЮЩИХ
  • СУДОПРОИЗВОДСТВО
  • ИСТОРИЯ ОДНОГО КАПУЦИНА
  • УКАЗЫ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА
  • ПРОЦЕССЫ, ВОЗБУЖДЕННЫЕ ИНКВИЗИЦИЕЙ ПРОТИВ ИСПАНСКИХ ПРЕЛАТОВ И
  • ПРЕЛАТЫ
  • ДОКТОРА БОГОСЛОВИЯ
  • ДРУГИЕ АРХИЕПИСКОПЫ И ЕПИСКОПЫ
  • ПРОЦЕССЫ, ВОЗБУЖДЕННЫЕ ИНКВИЗИЦИЕЙ ПРОТИВ НЕКОТОРЫХ СВЯТЫХ И ДРУГИХ
  • СВЯТЫЕ
  • УВАЖАЕМЫЕ ЛИЧНОСТИ
  • ЗНАМЕНИТОЕ ДЕЛО ДОНА КАРЛОСА АВСТРИЙСКОГО, ПРИНЦА АСТУРИЙСКОГО
  • ЖИЗНЬ И ХАРАКТЕР ЭТОГО ПРИНЦА
  • АРЕСТ ДОНА КАРЛОСА
  • ПРОЦЕСС ДОНА КАРЛОСА
  • СМЕРТЬ ДОНА КАРЛОСА
  • ЗНАМЕНИТОЕ ДЕЛО ДОМА БАРТОЛОМЕО КАРРАНСЫ, АРХИЕПИСКОПА ТОЛЕДО, ДО ЕГО
  • ЖИЗНЬ АРХИЕПИСКОПА ДО НАЧАЛА ЕГО ПРОЦЕССА
  • ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ СЛЕДСТВИЕ ПРОЦЕССА
  • ПАПСКОЕ БРЕВЕ, РАЗРЕШАЮЩЕЕ АРЕСТОВАТЬ АРХИЕПИСКОПА. МЕРЫ, ПРИМЕНЕННЫЕ
  • ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ И ПРОЦЕДУРА, ПРЕДШЕСТВОВАВШАЯ АРЕСТУ АРХИЕПИСКОПА
  • ПРОДОЛЖЕНИЕ ТОГО ЖЕ ПРОЦЕССА ДО ПУТЕШЕСТВИЯ АРХИЕПИСКОПА В РИМ
  • НОВЫЕ СВИДЕТЕЛИ
  • РАЗБОР ПОКАЗАНИЙ
  • ИНЦИДЕНТЫ ПРОЦЕССА
  • ПОВЕДЕНИЕ ОТЦОВ ТРИДЕНТСКОГО СОБОРА ОТНОСИТЕЛЬНО АРХИЕПИСКОПА И ЕГО
  • УСИЛИЯ ФИЛИППА II И ИНКВИЗИЦИИ ПОМЕШАТЬ ОТПРАВКЕ АРХИЕПИСКОПА И
  • ОТЪЕЗД АРХИЕПИСКОПА В РИМ
  • КОНЕЦ ПРОЦЕССА АРХИЕПИСКОПА ТОЛЕДО. СМЕРТЬ ПРЕЛАТА
  • ИНТРИГИ ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ НОВЫХ ОТСРОЧЕК
  • ОПРАВДАНИЕ АРХИЕПИСКОПА В СИЛУ НЕОПУБЛИКОВАННОГО ПРИГОВОРА
  • НОВЫЕ ИНТРИГИ
  • ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ПРИГОВОР И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ
  • ПРОЦЕСС АНТОНИО ПЕРЕСА, МИНИСТРА И ПЕРВОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО СЕКРЕТАРЯ
  • СОБЫТИЯ, ПРЕДШЕСТВОВАВШИЕ ПРОЦЕССУ, ВОЗБУЖДЕННОМУ ИНКВИЗИЦИЕЙ ПРОТИВ
  • СУДОПРОИЗВОДСТВО ИНКВИЗИЦИИ ДО ДЕКРЕТА О ЗАКЛЮЧЕНИИ В ТЮРЬМУ
  • МЯТЕЖИ В САРАГОСЕ И ОТЪЕЗД АНТОНИО ПЕРЕСА ВО ФРАНЦИЮ
  • ПРОДОЛЖЕНИЕ ПРОЦЕССА АНТОНИО ПЕРЕСА ДО АУТОДАФЕ
  • СМЕРТЬ АНТОНИО ПЕРЕСА И РЕАБИЛИТАЦИЯ ЕГО ПАМЯТИ
  • НЕСКОЛЬКО ПРОЦЕССОВ ИНКВИЗИЦИИ, ВОЗНИКШИХ ИЗ ПРОЦЕССА АНТОНИО ПЕРЕСА
  • ПРЕСЛЕДОВАНИЕ НЕКОТОРЫХ ЛИЧНОСТЕЙ
  • АМНИСТИЯ, ДАРОВАННАЯ ИНКВИЗИЦИЕЙ, И СВОЕОБРАЗНЫЕ АНЕКДОТЫ, КОТОРЫЕ ИЗ
  • ИСТОРИЯ ХУАНА ДЕ БАСАНТЕ И ДРУГИХ ЛИЦ
  • 10,000,000, 502,
  • ПОКУШЕНИЯ СВЯТОГО ТРИБУНАЛА НА ПОЛИТИЧЕСКУЮ КОНСТИТУЦИЮ АРАГОНА
  • ГЛАВНЫЕ СОБЫТИЯ ИНКВИЗИЦИИ В ЦАРСТВОВАНИЕ ФИЛИППА III
  • ИЗГНАНИЕ МОРИСКОВ
  • СЕКТА КОЛДУНОВ
  • САМЫЕ ИЗВЕСТНЫЕ ПРОЦЕССЫ И АУТОДАФЕ В ЦАРСТВОВАНИЕ ФИЛИППА IV
  • ОБ ИНКВИЗИЦИИ В ЦАРСТВОВАНИЕ КАРЛА II
  • ПРОЦЕСС КОРОЛЕВСКОГО ДУХОВНИКА
  • ОБСУЖДЕНИЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЙ, СОВЕРШАЕМЫХ ИНКВИЗИТОРАМИ
  • ПРОПОВЕДЬ, СКАЗАННАЯ ИНКВИЗИТОРАМ САРАГОСЫ
  • ОБ ИНКВИЗИЦИИ В ЦАРСТВОВАНИЕ ФИЛИППА V
  • АУТОДАФЕ И ЧИСЛО ЖЕРТВ
  • СЕКТА МОЛИНОСА
  • ПРОЦЕСС ГЛАВНОГО ИНКВИЗИТОРА И ПОСЛЕДСТВИЯ ПРОЦЕССА, ВОЗБУЖДЕННОГО
  • ОБ ИНКВИЗИЦИИ В ЦАРСТВОВАНИЕ ФЕРДИНАНДА VI
  • СЧАСТЛИВЫЕ ПЕРЕМЕНЫ ВО ВЗГЛЯДАХ И ИДЕЯХ
  • О ФРАНКМАСОНСТВЕ
  • ОБ ИСПАНСКОЙ ИНКВИЗИЦИИ В ЦАРСТВОВАНИЕ КАРЛА III
  • ОБ ИСПАНСКОЙ ИНКВИЗИЦИИ В ЦАРСТВОВАНИЕ КАРЛА IV
  • СОСТОЯНИЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ В ИСПАНИИ. НЕКОТОРЫЕ ПРОЦЕССЫ
  • ПРОЦЕСС, ВОЗБУЖДЕННЫЙ ПРОТИВ ДОНА МАРИАНО ЛУИСА ДЕ УРКИХО, ПЕРВОГО
  • ПРОЦЕССЫ, ВОЗБУЖДЕННЫЕ ПРОТИВ КНЯЗЯ МИРА И ДРУГИХ ЛИЦ
  • ПРОЦЕССЫ, ДЕЛАЮЩИЕ ЧЕСТЬ СВЯТОМУ ТРИБУНАЛУ
  • ОГРАНИЧЕНИЕ ВЛАСТИ СВЯТОГО ТРИБУНАЛА
  • ОБ ИНКВИЗИЦИИ В ЦАРСТВОВАНИЕ ФЕРДИНАНДА VII
  • ПИСАНИЯ СВЯТЫХ ОТЦОВ ПОДТВЕРЖДАЮТ, ЧТО ДУХ И МЕТОДЫ ДЕЙСТВИЙ ИНКВИЗИЦИИ
  • ИСЧИСЛЕНИЕ ЖЕРТВ ИНКВИЗИЦИИ И ХРОНОЛОГИЧЕСКИЙ СПИСОК ВЕЛИКИХ
  • КРАТКИЙ ХРОНОЛОГИЧЕСКИЙ ПЕРЕЧЕНЬ НАИБОЛЕЕ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ФАКТОВ,
  • ПРИЛОЖЕНИЕ
  • ПРИМЕЧАНИЯ




  •       OCR Кудрявцева О.Л. / Spellcheck Кудрявцев Г.Г.



          Глава XXVII

    ПРОЦЕССЫ, ПРЕДПРИНЯТЫЕ ИНКВИЗИЦИЕЙ ПРОТИВ РАЗНЫХ ГОСУДАРЕЙ И КНЯЗЕЙ




          Статья первая

          ДОН ХАИМЕ НАВАРРСКИЙ, СЫН ПРИНЦА ВИАНЫ [1]

          I. Не следует удивляться, что инквизиция не останавливалась перед тем, чтобы преследовать ученых, чиновников и святых: ведь она даже не страшилась нападать на государей, принцев и грандов. Усердие, внушаемое инквизицией судьям, было столь пламенно, что оно заставляло их не считаться ни с какими человеческими соображениями; именно это чувство, по крайней мере, воодушевляет их, когда они под покровом тайны разбирают судебные процессы. Некоторые писатели (особенно французские и фламандские) сильно преувеличивали все касающееся этой стороны деятельности инквизиции. Одни потому, что имели лишь смутные или неверные понятия о том, что лежало в основе того, о чем они говорили; другие находили удовольствие ругательствами и баснями расписать ту картину, которую они пожелали преподнести. Я пишу критическую историю инквизиции и стараюсь черпать материал в ее архивах и судебных делах; я должен, следовательно, держаться скорее того, что могут дать эти подлинные документы, чем рассказов лиц, не имевших тех данных, какие имелись у меня. Я соединяю в одной главе все, что есть достоверного о судебных процессах, которые святая инквизиция возбуждала против государей, властителей и других важных лиц.
          II. Как только святой трибунал был учрежден в Арагоне, он начал применять свою власть против принца, имя которого было дон Хаиме Наваррский; одни называли его инфантом Наваррским, другие - инфантом Туделы. Этот принц был сыном покойного Гастона, графа де Фуа, и его вдовы Элеоноры, королевы Наваррской, по отцу сестры монарха, основателя инквизиции, жестокая политика которого допустила покушение на принца под видом ревности по вере. А за какой смертный грех? За благодеяние: убийство блаженного Петра Арбуеса, каноника кафедрального Сарагосского собора и первого инквизитора Арагона, совершенное в 1485 году, заставило многих жителей этого города бежать; один из беглецов отправился в наваррскую Туделу, резиденцию принца дона Хаиме, чтобы получить тайный приют в его доме на несколько дней, перед тем как перебраться во Францию. Инквизиторы, будучи осведомлены об этом гуманном поступке, велели в 1487 году арестовать принца и отправить в тюрьму как врага святой инквизиции. Они приговорили его прослушать стоя торжественную обедню в архиепископской церкви при большом стечении народа, в присутствии двоюродного брата дома Альфонса Арагонского (незаконного сына Фердинанда V, архиепископа Сарагосского, едва достигшего семнадцатилетнего возраста), и получить освобождение от церковных наказаний, которым предполагали его подвергнуть, после того как он перенесет наказание кнутом от руки двух священников и проделает все обряды, предписываемые в подобном случае римским требником. Город Худела зависел от сарагосской инквизиции по делам о преступлении ереси; он составлял часть Наваррского королевства, которым в то время управляли Жан д'Альбре и Катарина де Фуа, двоюродная племянница дона Хаиме, внучка Элеоноры, королев Наваррской.


          Статья вторая

          ДЖОВАННИ ПИКО ДЕ ЛА МИРАНДОЛА [2]

          В следующем, 1488 году инквизиция преследовала судом Джованни Пико де ла Мирандолу и де Конкордиа, принца, известного с двадцатитрехлетнего возраста как диво знания. Иннокентий VIII начал этот процесс, отправив Фердинанду и Изабелле бреве от 16 декабря 1487 года, в котором сообщал, что его уведомили о приезде Джованни Пико в Испанию с намерением поддерживать в университетах и других школах королевства ложную доктрину, некоторые тезисы которой уже успел опубликовать в Риме; принц тем более виновен, так как уже раз был изобличен и отрекся от этих ложных тезисов. Его Святейшество прибавлял, что более всего его огорчает то обстоятельство, что молодость принца, мягкость манер и занимательность беседы могут обольстить доверчивые умы и доставить ему большое число последователей; эти важные причины заставляют Его Святейшество предложить обоим монархам государства отдать приказ об аресте принца, когда тот прибудет в Испанию: быть может, страх смертной казни скорее будет способен удержать принца от преступления, чем страх церковного отлучения. Джованни Пико де ла Мирандола проведал, конечно, о том, что затевалось против него, и не стал подвергать себя опасностям этой поездки; в архивах я не видел ничего указывающего на его поездку в Испанию. Ученый историк Флери не знал о существовании папского бреве, поскольку утверждал, что дело принца де ла Мирандолы закончилось уничтожением его тезисов в Риме в 1486 году. Принц опубликовал и отстаивал девятьсот тезисов по богословию, математике, физике, каббале [3] и другим наукам, заимствованных у халдейских, еврейских, греческих и латинских авторов. На тринадцать тезисов поступил донос, и папа дал рассмотреть их богословам. Последние объявили их еретическими. В ответ на это принц опубликовал апологию и придал всем своим тезисам католический смысл, доказывая невежественность судей. Я не могу не упомянуть о том, что один из этих богословов на вопрос принца о значении слова "каббала" ответил, что это знаменитый ересиарх, который писал против божественности Иисуса Христа, и что все его приверженцы поэтому именуются каббалистами. Противники принца Пико де ла Мирандолы обвинили его в чародействе и стали утверждать, что столь великая глубина знания в таком раннем возрасте не может появиться иначе как с помощью договора с дьяволом. Надо согласиться с тем, что этот анекдот делает мало чести столице христианского мира, где безапелляционно выносится приговор в отношении всех богословских споров.


          Статья третья

          ГЕРЦОГ ВАЛЕНТИНСКИЙ [4]

          В 1507 году инквизиция, подстрекаемая Фердинандом V, предприняла преследование и арест Чезаре Борджиа [5], герцога Валентинского, зятя Жана д'Альбре, короля Наваррского, на сестре которого, Шарлотте д'Альбре, он был женат. Принц, вероятно, был бы препровожден в секретную тюрьму инквизиции Логроньо, если бы не был убит 12 марта того же года перед городом Вианой, недалеко от Логроньо, кастильским дворянином из Агреды по имени Хуан Гарсес де лос Файас, защищавшим эту крепость, осажденную Чезаре Борджиа, главнокомандующим армий короля, своего зятя, против Людовика (Луи) де Бомона, графа Лерена [6], коннетабля Наваррского и зятя Фердинанда V, который отказывался сдаться. Чезаре Борджиа был побочным сыном дома Родриго Борджиа, кардинала (позднее ставшего под именем Александра VI папой), и знаменитой Ваноццы [7]. Он сам был кардиналом, епископом Памплоны и архиепископом Валенсии; но в 1499 году его отец, уступая желанию французского короля Людовика XII [8], усыновившего Чезаре, дал ему разрешение жениться на сестре короля Наваррского; тогда он получил титулы, имения и отличия, присвоенные Валентинскому герцогству, сан пэра Франции [9] и должность капитана лейб-гвардии своего приемного отца. Спустя немного времени после смерти родного отца, в 1503 году, его арестовали в Неаполе по приказу Гонсало Фернандеса Кордуанского, прозванного великим полководцем, вице-короля этой монархии, которому испанский король поручил это мероприятие под тем предлогом, что Чезаре нарушает спокойствие королевства. Он был перевезен в Испанию и после нескольких происшествий заключен в замок Медина-дель-Кампо, откуда бежал в Наварру при содействии герцога Бенавенте, пока Фердинанд был в Неаполитанском королевстве. Чезаре Борджиа от своего брака оставил только Луизу Борджиа, герцогиню Валентинскую, вышедшую в 1517 году замуж за Луи де Тремуйль, пэра Франции, а в 1539 году за Филиппа Бурбон-Буссе, из королевского дома Франции, внука Людовика Бурбонского, епископа Льежа. История являет нам мало людей столь дурных, как Чезаре Борджиа. Он был гораздо более достоин сожжения, чем все еретики, которым нельзя было ставить в упрек нарушение общественного спокойствия. Тем не менее я совсем не верю, будто именно рвение к католической религии внушило усердие, с каким его преследовали по обвинению в произнесении еретических богохульств и по подозрению в атеизме и материализме, что, впрочем, доказывалось его поведением. Фердинанд, видя, что королева Наваррская, его племянница, не желает выдать ему принца, решил взять его под стражу, пользуясь инквизицией и при содействии Луи де Бомона, коннетабля Наваррского, женившегося на его внебрачной дочери Хуанне Арагонской.


          Статья четвертая

          КОРОЛЕВА НАВАРРСКАЯ И ЕЕ ДЕТИ, ГЕНРИХ И МАРГАРИТА [10] БУРБОНЫ

          I. Я уже говорил, что испанская инквизиция не проводила процесса против памяти Карла V. Однако она в 1565 году принимала участие в преследованиях, направленных против Жанны д'Альбре, наследственной королевы Наваррской, вдовы Антуана Бурбона [11], герцога Вандомского [12], против ее сына Генриха Бурбона, принца Беарнского, герцога Вандомского, короля Наваррского, а затем французского, и против Маргариты Бурбон д'Альбре, сестры Генриха, которая вышла замуж за владетельного герцога Барского [13]. Святая инквизиция играла, впрочем, только пассивную роль в этом деле. Жанна д'Альбре в Мадриде была признана не королевой, а только принцессой Беарна. Фердинанд V захватил пять округов (merindades) [14] и королевства Наваррского и решил признавать Жанну и Генриха д'Альбре только государями Беарна, а не Наварры; принцу оставили лишь шестую мериндаду Наварры, столицей которой был город Сен-Жан-Пье-де-Пор, расположенный на севере Пиренеев. Все это было сделано в силу буллы Юлия II, изданной в 1512 году, копия с которой была прибита к стене соборной церкви Калаоры. Римская курия также отказала Жанне и Генриху в титуле и даровала его только в 1561 году. Первый, кому она его пожаловала, был Антуан Бурбон, благодаря стараниям Катерины Медичи [15], в то время вдовствующей королевы Франции и опекунши своего сына Карла IX [16]. Этим способом она хотела добиться во Франции большего уважения к Антуану Бурбону, который в качестве первого принца крови был генерал-лейтенантом, командующим армиями короля в военных действиях против протестантов.
          II. Карл V завещал рассмотреть, по праву ли наваррская корона принадлежит преемникам Антуана, и вернуть ее законным властителям, если будет признано, что она была приобретена несправедливо. В 1561 году Филипп, который еще и не думал исполнить волю своего отца, видя, что король Антуан склоняется к кальвинизму, вошел с ним в переговоры, чтобы привлечь его к католической партии и сделать открытым противником протестантов. Филипп обещал выхлопотать у папы расторжение брака Антуана с Жанной, которая была еретичкой, добиться, чтобы принцесса была отлучена от Церкви Его Святейшеством, который в то же время должен был лишить ее государства, передав правление ему, с согласия королей Испании и Франции, вернуть Наварру или в обмен дать остров Сардиния и устроить его брак с Марией Стюарт [17], королевой Шотландской, вдовой Франциска II, короля Франции. Антуан принял условие, но в 1562 году умер при осаде Руана, и замыслы Филиппа II остались неисполненными. Несмотря на это, государь, не отказываясь от Верхней Наварры, намеревался завладеть другой частью королевства, а также Беарном и остальными владениями Жанны, расположенными между Пиренеями и Гаронной. Через своих агентов в Риме он добился решения, что Жанна будет отлучена от Церкви и объявлена упорной еретичкой, что ее владения будут предложены первому католическому государю, который пожелает завладеть ими и возьмет на себя обязательство изгнать еретиков. Действительно, 28 сентября 1563 года Пий IV издал буллу, отлучавшую королеву Жанну от Церкви за то, что она отреклась от католической веры, приняла ересь Кальвина, распространяла эту доктрину в своих владениях, преследовала католиков и препятствовала им исповедовать свою веру, о чем римская инквизиция узнала из показаний нескольких свидетелей, допрошенных главным инквизитором. Вследствие этого по требованию прокурора святой инквизиции Его Святейшество приказал королеве лично явиться в Рим в шестимесячный срок (вместо трех сроков по два месяца каждый) к главному инквизитору (после канонизованному под именем Пия V) для удовлетворительного ответа на обвинения прокурора; в противном случае королева может быть объявлена упорной еретичкой и подвергнута наказаниям, определенным в каноническом праве.
          III. Катерина Медичи, регентша Франции, в то время примирившаяся с Анри Бурбоном, принцем Конде [18], братом покойного короля Антуана, была очень недовольна римской инквизицией, потому что у нее были уже совершенно другие интересы. Желая остановить судопроизводство, она отправила к папе чрезвычайного посла, который представил очень искусную дипломатическую записку, впоследствии напечатанную вместе с буллой папы в Мемуарах принца Конде. В ней доказывалось, во-первых, что папа не имел права ни освобождать подданных от присяги на верность, ни позволять или осуждать то, что какой-либо из государей желает допустить или запретить в своих владениях отправление религиозного культа; во-вторых, что государи Европы должны действовать заодно, чтобы препятствовать превышению власти, последствия которого могли бы когда-нибудь пасть на них же самих; далее эта записка гласила: если бы даже инквизиция имела справедливые основания преследовать Жанну д'Альбре, этого было бы недостаточно для того, чтобы лишать ее детей прав на корону их предков, и король Франции был особенно, по словам записки, заинтересован в сопротивлении такой несправедливости не только в силу многочисленных уз родства, связывающих его с королевой и ее детьми, но еще и потому, что большая часть владений этой государыни - уделы, подчиненные французской короне; что касается Наварры, то это государство является промежуточным между Испанией и Францией, и испанскому монарху не подобает иметь владения на севере Пиренеев. Далее текст записки говорил: представляется весьма необычным, что римская инквизиция хочет обратить на себя внимание столь неожиданным решением, как требование личной явки королевы Наваррской на суд в Рим для проведения уголовного процесса, хотя инквизиция не сделала ничего подобного ни в отношении Елизаветы [19], королевы Англии, ни в отношении германских принцев, которые гораздо раньше были повинны в том же; если подобные преследования действительно основаны на праве, то их следовало бы начать с государя, который первым подал пример принятия в своих владениях протестантской религии.
          IV. Карл IX и его мать Катерина Медичи сообщили Филиппу II (в то время мужу Елизаветы Французской [20], сестры Карла и дочери Катерины) о происшедшем и предложили действовать по общему согласию. Филипп ответил, что он не только осуждает действия римской курии, но и готов оказать помощь королеве Жанне против тех, кто пожелал бы лишить ее владений. Карл и Катерина сообщили это решение королеве Наваррской, которая, стремясь связать короля Испании его обещанием, собственноручно написала благодарственное письмо. Между тем доказано письмами Карла IX и кардинала д'Арманьяка, что Филипп в то время предложил свое содействие католическим подданным Жанны в подготовке восстания против нее и тайным образом ввел в эту страну испанских солдат. Это событие явилось причиной образования в августе 1564 года поддержанного Испанией союза между бароном де Кандалой и другими сеньорами, известного под названием Католической лиги. Этот союз вызвал во Франции длившуюся более тридцати лет гражданскую войну, подробности которой рассказаны в Истории де Варильяса [21] и секретных мемуарах де Вильруа [22].
          V. Испанский монарх попробовал получить через посредство испанской инквизиции то, в чем ему было отказано римской инквизицией. Кардинал дом Диего Эспиноса, главный инквизитор полуострова и епископ Сигуэнсы, в согласии с кардиналом Лотарингским, велел допросить нескольких свидетелей, чтобы доказать, что Жанна д'Альбре, принцесса Беарнская, ее сын Генрих Бурбон, герцог Вандомский, и дочь ее Маргарита Бурбон - еретики-гугеноты, что они заставляют всех своих подданных принимать новое учение и преследуют католиков, не разрешая отправлять их богослужения. Ввиду соседства их владений с Арагоном, Наваррой и частью Каталонии, испанскими провинциями, можно опасаться, как бы обычная торговля, которую ведут между собой жители обоих королевств, не распространила отравы ереси в Испании, нужно остановить столь великое зло, пока оно не усилилось. Эспиноса (делавший вид, будто не знает, что Филипп II осведомлен обо всех его поступках и оправдывает их) внушил совету инквизиции, что необходимо уведомить короля обо всем происходящем и просить его как покровителя католической веры во Франции и святой лиги, образовавшейся в этой стране против еретиков, оказать всемерную поддержку истинной религии, не только продолжая присылать войска во Францию, но еще употребляя все средства, имеющиеся в его власти, чтобы помешать Жанне, Генриху и Маргарите продолжать преследование католиков.
          VI. Филипп II тайно управлял из Мадрида делами лиги Франции, поддерживая отношения с главами этой партии - кардиналом Шарлем Лотарингским, кардиналом Гиза Луи Лотарингским, Клодом Лотарингским, герцогом Омальским, Рене Лотарингским, герцогом Эльбефом (это четверо братьев Франсуа Лотарингского, герцога Гиза [23], убитого в 1563 году гугенотами, во главе которых была Жанна, королева Наваррская), Луи Бурбоном, принцем Конде [24], адмиралом Шатильоном [25] и некоторыми другими лицами, столь же искусно владевшими пером, как и шпагой. Главный инквизитор по приказанию Филиппа II составил план похищения королевы Наваррской и ее двух детей, немедленной отправки их в Испанию и заключения в тюрьмы сарагосской инквизиции. Он надеялся, что это удастся при помощи кардинала Лотарингского и других глав лиги.
          VII. Французские историки, несовременники (аббат Сен-Реаль [26], Мерсье и другие), не пожелавшие взять на себя труд отправиться за поисками истины к первоисточникам, приписали всю гнусность этого плана Филиппу II и знаменитому дону Фердинанде Альваресу Толедскому, герцогу Альбе. Так как истина есть душа истории и первый долг пишущих ее, я обязан сказать, что Гизы были главарями этого заговора. Николай де Невиль, сеньор Вильруа, министр и первый статс-секретарь при Карле IX, Генрихе III, Генрихе IV и Людовике XIII, оставил подробности этого дела в мемуарах, найденных после его смерти среди других бумаг и напечатанных вместе с ними под названием Тайны мемуаров де Вильруа. Я думаю, современник, осведомленный о тайнах французского правительства и не помышлявший о публикации своих трудов при жизни, заслуживает больше доверия, чем какой-либо другой историк.
          VIII. Этот министр рассказывает, что главным организатором заговора был кардинал Шарль Лотарингский. Получив одобрение плана от Филиппа II, он поручил исполнение его некоему Диманшу, капитану роты солдат, находившейся в земле басков. Диманш отправился в Бордо, чтобы условиться с надежными людьми, он запасся письмами от кардинала и от его племянника Анри Лотарингского, герцога Гиза, который после смерти отца стал играть значительную роль в делах. Письма эти были адресованы барону Монлюку [27], барону Анри д'Апремону [28], виконту д'Ортесу, коменданту замка А [29] в Бордо, и другим именитым дворянам, которые были членами лиги и с рвением вступили в заговор; по крайней мере, именно желанием служить католической вере многие из них объясняли свое поведение. Диманш имел письма к Филиппу II и к герцогу Альбе: их извещали, что, если они помогут предприятию полками, находящимися в Барселоне, король будет скоро избавлен от всех протестов по поводу Наваррского королевства. Капитан Диманш проехал в Испанию, где герцог Альба дал ему письма для Филиппа, находившегося в то время в Монсоне, близ Лериды, где были собраны кортесы арагонской короны. Французский офицер заболел в Мадриде и был принят одним из своих соотечественников по имени Веспье, причисленным к штату королевы Изабеллы в качестве золотошвея; Диманш поверил ему тайну, уверяя, что не пройдет и двух месяцев, как принцесса Беарна и двое ее детей будут заключены в тюрьму святой инквизиции в Сарагосе. Для доказательства своего сообщения он показал Веспье письма, адресованные королю и герцогу Альбе герцогом Гизом.
          IX. Веспье родился в Нерахе и, следовательно, был подданным Жанны д'Альбре, к штату которой он был когда-то причислен. Он поспешил сообщить тайну раздаятелю милостыни при королеве Испании; тот помог передать это известие принцессе, которая поспешила уведомить своего брата Карла IX, свою мать Катерину Медичи и барона де Сен-Сюльписа, в то время посланника Франции в Монсоне. Все три письма были поручены гасконцу, слуге раздаятеля милостыни, который приехал в Монсон раньше капитана. Посланник, узнав его приметы, велел следить за ним и убедился, что тот три раза за ночь входил к испанскому королю в сопровождении дона Франсиско д'Алавы, камергера Его Величества, а затем посланника во Франции и при других дворах. Он отправил письма Карлу IX и его матери вместе с собственноручным посланием королеве Жанне через доверенное лицо, своего секретаря по имени Руло. Королева поручила посланнику сообщить все подробности первому статс-секретарю де л'Обепину [30]. Хотя было бы очень легко задержать Диманша, этого не сделали, потому что парижский государственный совет был предан испанцам, как впоследствии уверял коннетабль Монморанси [31]. Как бы то ни было, замысел не удался, так как он был раскрыт, еще не осуществившись. Вот вся правда по этому историческому вопросу (вопреки тому, что писали французские авторы, которых я назвал), если бы даже изменить имена людей и способы, которыми заговор был раскрыт.
          X. Филипп II старался извлечь выгоду из этой попытки, хотя исход ее не оправдал его надежд. Он красочно расписал папе, какой еретической опасности подвергаются его подданные в пограничных областях Франции; ему удалось получить приказ об отделении от епархии Байонны деревень Бастанской долины в королевстве Наваррском, а также деревень протоиерейского прихода Фуэнтеравии в провинции Гипускоа. Кардинал Эспиноса и совет инквизиции приказали допросить свидетелей, утверждавших, что епископ Байонны - признанный гугенот. Между тем в Риме объявили таковыми только кардинала Шатильона, архиепископа Экса и епископов Валянса, Труа, Памье, Шартра, Экса, Юзеса, Лескара и Олерона. Повторные настоятельные просьбы Филиппа доставили ему в 1568 году буллу от святого Пия V, по которой он отделял от епархии Байонны две названные выше территории и присоединял их к территории Памплоны, к которой они принадлежали до X века, о чем можно прочесть в подлинных грамотах, напечатанных мною в труде, озаглавленном Исторические сведения о трех баскских провинциях. Епископ Калаоры был назначен митрополитом этих областей. Таким образом жители были приближены к суду второй инстанции, который должен был разрешать их церковные тяжбы. Я имел случай рассматривать некоторые из этих дел, когда состоял генеральным викарием, официалом [32] и духовным судьей Калаорской епархии.


          Статья пятая

    ПОСЯГАТЕЛЬСТВО НА ГЕРЦОГА ПАРМСКОГО И ДРУГИХ КНЯЗЕЙ



          I. В 1563 году мурсийская инквизиция приговорила к унизительным наказаниям другого государя, по имени дон Филипп Арагонский, сына султана Феца и Марокко, отрекшегося от магометанства и принявшего крещение. Я говорил о нем в XXIII главе этой Истории.
          II. В 1568 году скончался трагически дон Карлос Австрийский, принц Астурийский, единственный сын Филиппа II, предполагаемый наследник его престола. Процесс этого принца, если исключить допущенные ошибки, показался мне достаточно важным, чтобы занять отдельную главу.
          III. В 1589 году принц Алессандро Фарнезе [33], герцог Пармский, генерал-губернатор нидерландский и фландрский, правивший от имени Филиппа II, который был его дядей и братом Маргариты Австрийской, его матери, был оговорен перед инквизицией Испанского королевства, в котором воспитывался; в доносе сообщалось, что он заподозрен в лютеранстве и пособничестве еретикам. Утверждали также, что он помышлял о захвате верховной власти во Фландрии, где был губернатором, что для успеха этого предприятия связался с протестантами, одобрял большинство их нововведений и убеждал в том, что примет их сторону, если они попытаются стать независимыми. В Мадриде были получены показания нескольких свидетелей, но в этих показаниях не было ни одного доказательства личных еретических мнений, и дон Гаспар де Кирога, кардинал и архиепископ Толедский, велел прекратить преследование. Причина гонения на принца Фарнезе была, конечно, в большом количестве оговоров, которые постоянно выдвигали против него в этом и предыдущем году перед его дядей, подозрительный и недоверчивый характер которого ободрял людей, завидовавших славе второго Александра, которого история признала самым искусным и храбрым полководцем своего века. Несмотря на старания врагов погубить его, Филипп II сохранил за ним правление Нидерландами, хотя тот просил разрешения удалиться в Италию; Алессандро Фарнезе оставался у власти до своей смерти в 1592 году. Преемником его был граф де Фуэнтас. Утверждают, что Филипп приказал его отравить.


          Статья шестая

    ПОПЫТКИ СВЯТОГО ТРИБУНАЛА ВОЗБУДИТЬ ДЕЛО ПРОТИВ ДОНА ХУАНА АВСТРИЙСКОГО

    И ДРУГИХ КНЯЗЕЙ

          I. Кардинал Кирога и совет инквизиции поступили недостаточно осторожно в отношении того, кто больше всех заслуживал их уважения и покорности: я имею в виду римского первосвятителя Сикста V, их главу, от которого они получили власть. Этот папа издал перевод Библии на итальянском языке; изданию предшествовала булла, в которой он советовал прочесть библейский перевод и заявлял, что это принесет большую пользу правоверным. Такое поведение папы противоречило всему, что постановляли буллы и декреты его предшественников со времен Льва X, когда появилось большое количество переводов Библии, сделанных Мартином Лютером и другими протестантами. Все догматические сочинения на национальных языках уже пятьдесят лет назад были запрещены правилами так называемого соборного Индекса [34] и инквизицей Рима и Мадрида; последнее постановление в этом отношении было сделано в 1583 году. Кардинал Кирога в Испании и кардинал Толедо в Риме, а также некоторые другие лица делали представление Филиппу II о том, что они предвидят великие бедствия для религии, если он не употребит своего влияния на папу, чтобы убедить его отказаться от своего намерения. Государь поручил графу Оливаресу, своему послу в Риме, сделать очень серьезные представления папе по этому поводу; граф повиновался, но едва сам не стал жертвой этого. Сикст V, взбешенный словами Оливареса, готов был лишить его жизни, не считаясь с международным правом и прерогативами посла. 25 августа 1592 года грозный первосвятитель скончался, что породило сильные подозрения в отношении Филиппа; утверждали, что он поручил кому-то дать папе медленно действующий яд, сокративший его жизнь. Неужели мы поверим, что это делалось для вящей славы Божией и для блага человечества? Тогда-то испанская инквизиция по получении свидетельских показаний, установивших, что непогрешимый оракул веры в действительности является преступным пособником еретиков, осудила Библию Сикста подобно тому, как она осудила Библии Кассиодора де Рейна и некоторых других. Я не буду останавливаться на вопросе о том, был ли Сикст V более достоин такого обхождения за издание перевода Библии, чем за другие поступки; отсылаю к истории этого папы и к тому, что о нем говорит Григорий Лети в Жизни Филиппа II.
          II. Не стану также повторять басню об епитимье, наложенной на Филиппа III за то, что он проявил жалость к одному осужденному во время аутодафе. Я слишком осторожен, чтобы принимать на веру рассказы, выдуманные некоторыми путешественниками, и анекдоты, которые они опубликовали, чтобы потешить читателей.
          III. Не таково предварительное следствие, начатое против дона Хуана Австрийского [35], побочного сына Филиппа IV и брата Карла II, отложенное по приказу короля. Дон Хуан имел смертельного врага в лице Иоганна Эбергарда Нитгарда [36], иезуита, главного инквизитора и духовника королевы-матери. Интриги этого священника оказались действенными и нашлись подлые люди, постаравшиеся в ноябре 1668 года угодить ему доносом на брата короля как на подозреваемого в лютеранстве, врага духовного сословия и духовных учреждений, в особенности иезуитов. Следствие вызвало лишь общие смутные предположения, не дававшие никакого повода к нареканию; но глава святой инквизиции прибавил к этому копию письма от 21 октября того же года, написанного принцем королеве-матери. Несколько фраз из этого письма он дал для определения богословам; они были изложены в следующем порядке: 1) "Я должен был бы убить отца Нитгарда для блага государства и для моего благополучия". 2) "Такой совет дали многие почтенные богословы, торопившие меня совершить это как действие дозволенное". 3) "Я не хотел совершить это, чтобы не участвовать в осуждении его на вечные муки, так как вероятно, что иезуит был бы тогда в состоянии смертного греха". Цензоры, которым главный инквизитор поручил это дело, объявили первую фразу ложной и еретической; вторую - необдуманной и оскорбительной, а суждение, которое она выражает, ложным и еретическим; третью - безрассудной, позорной и обидной для набожных ушей. Тайна соблюдалась плохо, в результате несколько иезуитов обнаглели до того, что с кафедры горячо говорили об опасностях, "которым подвергалось королевство из-за позорного и еретического поведения принца, жестокосердного настолько, чтобы преследовать католическую веру в лице ее служителей". Политические события монархического государства (повествование о которых чуждо моей теме) заставили королеву-мать приказать отцу Нитгарду подать в марте 1669 года в отставку и уехать в Рим. В 1672 году он был назначен в столице христианского мира кардиналом и титулярным архиепископом Эдесы [37]. После его отъезда король назначил главным инквизитором дома Диего Сармиенто Вальядареса, епископа Овиедо и председателя совета Кастилии, который велел тотчас прекратить дело, начатое против дона Хуана Австрийского.
          IV. Эта глава посвящена тому, чтобы обратить внимание на смелость инквизиторов в преследовании принцев. Думаю, что мне разрешат включить в их число испанских грандов, так как Карл V объявил их принцами, равными в почестях владетельным государям Германии, имеющим право садиться и надевать шляпу на собраниях, на которых присутствовал монарх, например во время коронации императора. Независимо от этого существует несколько грандов Испании, которые действительно являются владетельными государями в своих владениях в Италии, Неаполе и Германии; таковы, например, герцоги де Мединасели, д'Альба, де л'Инфантадо, д'Альтамира и некоторые другие. Многие из них происходят из королевских домов Арагона и Кастилии по женской линии: таковы графы де Виамануэль, по мужской линии через инфанта Кастилии дона Мануэля, законного сына Фердинанда III, короля Кастилии и Леона.
          V. Итак, я должен включить в список принцев, униженных инквизицией, маркиза де Приэго; графа де Кабра {См. гл. X.}, великого магистра военного ордена де Монтеса {См. гл. XXIV.}, герцога де Гандина, св. Франсиска де Борха; блаженного Хуана де Риберу и достопочтенного дома Хуана де Палафокса {См. гл. XXIX.}. Были и другие, которых в 1559 году преследовали в Вальядолиде и в Севилье по обвинению в лютеранстве вследствие показаний, данных в тюрьмах разными узниками, в особенности Доминго де Рохасом и Педро Касальей. В эту эпоху преследовали многих других грандов Испании, о которых я говорил в главе ХХIV. Участь знатных особ, о которых идет речь, разделили: графиня де Монтеррей и вдовствующая маркиза д'Алканисес, донья Эльвира де Рохас; замужняя маркиза д'Алканисес, донья Хуанна Борха, сестра св. Франсиско Борха; донья Анна Энрикес, дочь маркиза д'Алканисеса, супруга дона Хуана Альфонса де Фонсека Мехиа, барона де Сантофимиан; дон Антонио Манрике де Лара, герцог де Нахера, который умер; дон Фад-рике Энрикес де Рибера, брат маркиза де Тарифы, впоследствии герцога д'Алькалы, и дяди блаженного Хуана де Риберы; дон Бернардин де Мендоса из дома герцогов де л'Инфантадо, главного командира испанских галер; дон Альваро де Мендоса и донья Мария де Мендоса из той же семьи. Правда, почти ни один их этих судебных процессов не повлек за собой для жертв ни ареста, ни лишения связи с внешним миром; ограничились серьезным предостережением каждому оговоренному, за исключением вдовствующей маркизы д'Алканисес: по ее собственной просьбе местом заключения ей был назначен монастырь Св. Екатерины в Вальядолиде, где две ее дочери были монахинями. Она имела причины бояться заключения и избежала этого несчастья с помощью хорошего заступничества, которое сумела приобрести. Все эти лица ни в чем не повинны; подозрения, имевшиеся против них, были основаны лишь на том, что они были довольно тесно связаны с докторами Агостино и Педро Касалья, Домиником де Рохасом и доном Педро Сармиенто де Рохасом, братом доньи Эльвиры; их обвиняли также в том, что они слышали разговоры об оправдании (верою) и не донесли о них. Но могли ли они донести, если не знали, что эта доктрина еретическая?


          Глава XXVIII

    ПОВЕДЕНИЕ СВЯТОГО ТРИБУНАЛА ОТНОСИТЕЛЬНО СВЯЩЕННИКОВ, ЗЛОУПОТРЕБЛЯЮЩИХ

    ТАИНСТВОМ ИСПОВЕДИ ИЛИ ОБВИНЯЕМЫХ В ДРУГИХ ПРЕСТУПЛЕНИЯХ ТОГО ЖЕ РОДА

          Статья первая

    СУДОПРОИЗВОДСТВО



          I. С большей чем когда-либо суровостью преследуя мирных лютеран, испанская инквизиция была принуждена принять меры против католических священников, которые злоупотребляли таинством исповеди, чтобы побуждать кающихся к преступной связи. Однако политика инквизиторов в столь щекотливом деле была чрезвычайно осторожна, так кик они боялись дать лютеранам новое оружие против тихой исповеди священнику, а католикам предоставить предлог не прибегать к ней так часто. В самом деле, есть преступления, которые могли бы опозорить религию, если бы она не была превыше всяких нападок; святотатство, о котором я говорю, совершается в религиозном обряде, долженствующем дать жизнь душе через посредство человека, на которого сверхъестественная власть возложена Иисусом Христом, сказавшим апостолам: "Примите духа святого; кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся".
          II. Это преступление может внушить лишь справедливое отвращение, тогда как я нахожу разумным пожалеть человека, который просто по заблуждению принимает мнение, противное католической религии, может быть, без упорства и только потому, что не читал и не слыхал ничего, что могло бы его образумить. Я никогда не стал бы одобрять христианина, не желающего смиренно подчинить свое суждение и свой разум авторитету католической Церкви, которая есть собрание всех верных христиан, соединенных с его видимым главою, первосвященником римским, преемником св. Петра, которому Иисус Христос поручил своих духовных овец, обязав время от времени утверждать их в вере. Дерзко было бы думать, что простой частный человек, каким бы ученым его ни считали, может легче раскрыть смысл Священного Писания, чем святые и прославленные Отцы Церкви, предшествовавшие ему и старательно исследовавшие этот предмет; ведь Иисус Христос просил отца своего за Петра, чтобы вера его не угасала. Некоторые папы обесчестили (насколько Бог это допустил) римский престол жизнью, полной скандалов; некоторые из них даже заблуждались в вере, как, например, Либерии [38], Гонорий [39] и Иоанн XXII; другие способствовали ослаблению и упадку благочиния церковного. Но католическая вера непрерывно со времен св. Петра сохранялась римской Церковью которая не заслужила (как утверждали некоторые пылкие протестанты) названия Нового Вавилона, подобно тому как папа не заслужил имени Антихриста или Великого зверя из Апокалипсиса.
          III. Я согласен, что враги католической Церкви иногда имели повод жаловаться; но справедливо ли ставить в вину религии дело нескольких человек? Пусть же они будут столь же беспристрастны, как и я: хотя их мнения были осуждены Церковью, они внушают мне только сожаление и желание видеть их возвращенными в лоно с католической Церкви путем смирения, без насилия и угнетения, даже с готовностью принять некоторые их справедливые утверждения. Но признаюсь, что преступление духовника, расставляющего сети невинности или раскаянию, должно внушать только ужас, и никакое наказание мне не кажется достаточным. Между тем тяжело видеть, что обычай узаконил иные принципы и поведение.
          IV. 18 января 1556 года Павел IV направил к инквизиторам Гранады дому Мартину де Алонсо и дому Мартину де Коскохалесу бреве, в котором Его Святейшество сообщал о том, что некоторые духовники злоупотребляют своим званием до такой степени, что побуждают женщин к греху сладострастия на самом месте покаяния; папа приказывает инквизиторам преследовать священников, которых общественный голос обвиняет в столь великом преступлении, и не прощать ни одного из них. Он советовал убедиться в правоверности их учения о таинстве покаяния и при наличии достаточных оcнований держаться по отношению к ним так, как законы предписывают поступать с лицами, заподозренными в ереси. Оба инквизитора сообщили бреве Павла IV архиепископу Гранады дому Педро Гереро, а также совету инквизиции. 11 июля того же года совет написал им, что при существующих обстоятельствах оглашение буллы может создать затруднения, если будет сделано обычным порядком, и что следует действовать с большой осторожностью и сдержанностью. Это привело к тому, что архиепископ вызвал к себе приходских священников и других духовных лиц, а инквизиторы - прелатов монашеских общин, чтобы поручить им сообщение папского бреве всем духовникам, поведение которых в будущем должно быть крайне осторожным, так как народу не следует ничего знать о мероприятии, введенном Его Святейшеством, из опасения, как бы многие не отказались совсем от таинства. Одновременно были даны сведения о духовниках, которые своим поведением дали повод к подозрению, и было обнаружено несколько виновных среди монахов; ограничились тем, что их наказали тайно, объяснив эту меру совершенно иным мотивом, чтобы избежать опасности, о которой я только что говорил. Были также духовники, которые, узнав от некоторых своих кающихся, что те были побуждаемы к греху на месте покаяния другими священниками, не только не налагали на них обязанности донести об этом святой инквизиции, но довольствовались тем, что посылали их сделать монастырскому прелату неопределенное показание, без обозначения лиц, и убеждать его присматривать за поведением монахов-духовников. Иезуиты обратили на себя внимание, следуя другому правилу. Они давали отпущение грехов только после того, как заставляли кающуюся дать обещание донести о преступлении святой инквизиции с обозначением имени данного лица.
          V. Эта мера доказала папе, что злоупотребление, о котором идет речь, не было особенностью лишь королевства Гранады и что необходимо было ввиду этого подчинить тому же закону и другие провинции королевства. 16 апреля 1561 года папа направил главному инквизитору Вальдесу буллу, которою уполномочивал его действовать против всех духовников королевств и владений Филиппа II, совершивших это преступление, как если бы они были повинны в ереси, поскольку Его Святейшество не представляет себе, как может считаться действительным католиком и правоверным человек, который так злоупотребляет таинством покаяния, установленным для отпущения грехов и для уменьшения их числа. Папская булла не касалась главных инквизиторов, которые должны являться преемниками Вальдеса, ее действие ограничивалось частным случаем, а именно - совращением в момент исповеди, поэтому впоследствии приходилось издавать новые буллы, и Пий IV подписал 6 апреля 1564 года подобную буллу, а за нею последовало много других.
          VI. Мы видели, что существовал обычай ежегодно в первое воскресенье Великого поста читать указ о доносах в одной из церквей каждого города, где была учреждена святая инквизиция. По мере того как число проступков, о которых нужно было доносить, увеличивалось, к указу прибавлялись новые статьи. Инквизиторы некоторых провинций занесли в указ статью о священниках-совратителях. Регинальд Гонсальвий Монтанус писал в 1567 году о том, что произошло в Севилье, где указ был опубликован в 1563 году; он дал повод такому большому количеству доносов, что секретари святой инквизиции уже не могли справиться с их приемом; это заставило назначить тридцатидневный срок каждой женщине-доносчице для вторичной явки. Далее Монтанус говорит, что первая отсрочка сопровождалась еще несколькими и что понадобилось не менее ста двадцати дней для получения всех доносов; по словам того же автора, инквизиторы были вынуждены изменить план действий и отказались от преследования виновных. Среди пострадавших было несколько женщин известного происхождения и очень достойных уважения; они, сгорая от стыда за свое поведение, переодевались и покрывали голову вуалью, отправляясь к инквизиторам (занимающим замок Триана), из боязни встретиться с мужьями и быть узнанными; несмотря на эти предосторожности, многие были осведомлены о происходящем, и это чуть не подало повод к большим беспорядкам. Монтанус утверждает, что инквизиторы, видя такое большое число виновных, решили отказаться от своего предприятия, и люди злонамеренные распустили слух, будто священники и монахи послали папе крупную сумму денег, чтобы остановить преследования, но этот шаг якобы не имел ни малейшего основания, потому что римская курия не смогла бы их спасти, если инквизиторы пожелали бы преследовать виновных {Регинальд Гонсальвип Монтанус. Приемы испанской инквизиции. С. 184. Гейдельбергское издание, 1567 г., без имени типографа.}.
          VII. В этом рассказе Гонсальвия Монтануса есть некоторые фактические ошибки, основанные на неточных сведениях, доставленных ему из Севильи в Германию, где он писал. Указ был опубликован в Севилье не в 1563, а в следующем году. Доносы были гораздо менее многочисленны, чем он утверждает, а это обстоятельство не позволяет предполагать ни того, что виновные прибегали к Риму (средство, в которое сам Монтанус не верит), ни того, что инквизиторы решились прекратить преследование обвиняемых из-за их большого количества. Если эти доносы приостановились, то потому, что налагаемое на кающихся обязательство доносить на виновников преступления было снято по приказанию верховного совета. Совет, извещенный о том, что некоторые трибуналы продолжают присоединять эту статью к указу о доносах, обратился к ним с циркуляром от 22 мая 1571 года, предписывая более не публиковать его и устроить так, чтобы епархиальные благочинные поручили священникам, дав им на то полномочие, заставить тех кающихся, которые были побуждаемы к греху, заявить о преступлении, называя имя виновника. Это мероприятие не произвело почти никакого действия (потому что благочинные усмотрели в нем узурпацию их прав); 2 марта 1576 года совет вторично написал трибуналам святой инквизиции, чтобы к указу о доносах, публикуемому ежегодно, несмотря на все предыдущие приказания, прибавляли статью, о которой идет речь. Она была составлена в следующих выражениях: "Вы объявите, если знаете, что какой-нибудь духовник, белый священник или монах, каковы бы ни были его положение, звание и сан, домогался или пытался домогаться какой-нибудь особы женского пола во время исповеди, подбивая ее на позорные и непристойные поступки".
          VIII. Это распоряжение сделалось впоследствии гораздо более обширным из-за новых мероприятий, предписанных в силу декрета главной инквизиции Рима, одобренного Климентом VIII, а также в силу буллы Павла V от апреля 1612 года и его декрета от 10 июля 1614 года, относящегося к инквизиции; другой буллы Григория XV [40], от 30 августа 1622 года, и нескольких других апостолических резолюций, предшествовавших решениям Бенедикта XIV. Статья подверглась новой редакции, чтобы охватить большее число случаев; она была изложена так: "Вы объявите, если знаете, что какой-нибудь духовник, священник или монах (любого чина) во время исповеди, до или тотчас после нее, или по поводу ее, или под предлогом ее, в исповедальне или во всяком другом месте, годном для исповеди или назначенном для нее и известном как исповедальня, делая вид или давая понять, что он там для того, чтобы исповедовать, или же в то время, когда исповедовал, совратил женщину, либо пытался совратить, склоняя или побуждая женщину к постыдным и бесчестным поступкам либо с ним самим, либо с другими, или вел с женщинами непозволительные и соблазнительные разговоры. Мы убеждаем духовников и приказываем им предупреждать кающихся, которые были побуждаемы к греху, о возложенной на них обязанности доносить об упомянутых совратителях в святую инквизицию, которой принадлежит расследование проступков подобного рода".
          IX. Преступление, о котором идет речь, облегчает клевету более, чем какое-либо иное, так как совершается обыкновенно втайне, и почти невозможно найти двух свидетелей, которые были бы согласны относительно самого факта, времени, места и обстоятельств, как это устанавливается для прочих преступлений. Таким образом, даже считая за свидетеля доносчицу, приходится ограничиться одним показанием, свидетельством женщины, почти всегда молодой и слабой, которая признанием в погрешностях, совершенных ею против шестой заповеди [41], дает самый обыкновенный повод к действиям, в которых духовник становится виновным. Могущие от этого произойти затруднения составляют более чем достаточную побудительную причину для принятия мер, внушаемых осторожностью, чтобы не действовать опрометчиво против оговоренного, так как возможно, что женщина злоупотребляет данным ей правом доносить, чтобы сделать священника жертвой своей ненависти и мести, или сделаться орудием какого-нибудь врага, заинтересованного в гибели священника.
          X. Это соображение побудило верховный совет обратиться ко всем трибуналам с циркуляром от 27 февраля 1573 года, которым запрещалось провинциальным инквизиторам преследовать оговоренного духовника, не удостоверившись через тайное предварительное следствие - не письменное, а непременно словесное, - честного ли поведения женщины-доносчицы, пользуются ли они хорошей репутацией и достойны ли они доверия. Другой указ верховного совета, от 4 декабря того же года, гласил, что инквизиторы должны вызвать епархиального благочинного и юрисконсультов святой инквизиции, чтобы они подали свои голоса при вынесении окончательного приговора, как это делается в процессах по делу ереси, и чтобы они представили свое решение на просмотр совета, отложив его исполнение. 4 февраля 1574 года совет приказал, чтобы все духовники округа каждого трибунала были предупреждены своим непосредственным начальством о том, что они должны спросить женщину, заявляющую, что ее уговаривали совершить преступное деяние, донесла ли она инквизиции на совратителя; в случае отрицательного ответа должны приказать ей это сделать, а отпущение грехов отложить до того времени, когда она вернется, чтобы сообщить об исполнении наложенного на нее обязательства.
          XI. Ни один закон инквизиции не определил числа женщин-доносчиц, необходимого для доказательства вины оговоренного и даже не назначил секретную тюрьму для данного преступления. Поведение трибуналов в этом отношении чисто произвольно; надежды возлагаются на осторожность инквизиторов, которые должны тайком осведомляться о репутации, поведении, образе мыслей, характере, здоровье, дарованиях, имущественном положении и повседневной жизни оговоренного, и те же методы, за исключением некоторых мелких различий, применяются по отношению к обвиняющим его женщинам. Правда, никакого внимания не обращается на результат осведомления, когда дело идет о доверии к словам исповедующейся, потому что все кающиеся женщины имеют обыкновение утверждать, что они доносят не по причине ненависти или какой-либо другой страсти, а исключительно из-за послушания своим духовникам. Между тем опыт доказал, что они не всегда говорят правду; вот почему при показаниях под присягой, к которой приводят доносящую исповедницу, чтобы она признала и подтвердила свой донос, следует спрашивать о городе, церкви, об исповедальне и о более или менее точном времени, когда было совершено преступление. Я прочел несколько процессов, в которых била доказана клевета на священника, так как последний мог сослаться на то, что в то время, на которое указывала доносчица, он даже не был в названном ею месте. В других случаях видно, что инквизиторы были достаточно осторожны, не придав никакого значения свидетельству женщины, так как было известно, что священник находился не в той исповедальне, на которую указывала женщина. Иногда инквизиторы поступали с большой предусмотрительностью, считаясь с обстоятельствами места и времени и помня историю целомудренной Сусанны [42]. Это необходимо, когда священник пользуется репутацией человека благоразумного, а женщина бедна и подвергается обольщению богатого человека, желающего погубить ее духовника; точно такой же линии следует держаться, когда духовник ведет себя подозрительно, не будучи, однако, фактически преступным.
          XII. Среди статей, которые я предложил главному инквизитору для преобразования судопроизводства в Записке, составленной по желанию главного инквизитора дома Мануэля Абад-и-ла-Сьерры, была статья, в которой говорилось: "Когда на кого-либо будет сделан донос, то о нем будет сообщено оговоренному; даже если оговоренный станет отрицать свое преступление, мы все-таки из этого получим известного рода моральную уверенность в том, что оговоренный не совершит более уже того проступка, поскольку будет знать, что не избежать ему секретной тюрьмы, если на него поступит вторичный донос". Реформа, которую я предлагал, не представляла других неудобств, кроме оставления священника безнаказанным один раз, если проступок действительно имел место, но я был убежден, как убежден и теперь, что было гораздо хуже для священника делать тайну из доноса, потому что ему как бы давалось время для отягчения своего проступка. Видя, что инквизиция приняла противоположное решение, нельзя воздержаться от мысли, что трибунал задается целью гораздо меньше предупреждать пороки, чем констатировать те, о которых ему доносили.
          XIII. По современному порядку судопроизводства, когда трибунал получает донос, он приказывает навести справки; я уже указывал способ этого осведомления. Тем не менее, хотя в результате инквизиторы получали доказательство плохой репутации духовника в деле, о котором идет речь, они имели обыкновение откладывать дело до следующего случая оговора этого священника; тогда приступали к вторичному следствию; если результаты его были те же, то хватали духовника и препровождали его в секретную тюрьму, так как были убеждены, что два показания о двух однородных проступках устанавливают полуулику. Проступок преследовался, как в процессах из-за еретических тезисов: если обвиняемый признавал факты, его допрашивали о намерении, то есть спрашивали, считает ли он свое поведение невинным. В случае утвердительного ответа его считали еретиком; в противном случае ему нечего было опасаться. Почти все оговоренные объявляли, будто сознавали, что они совершили преступление, но смягчали свою вину, ссылаясь на человеческие слабости, подвергающиеся величайшим искушениям, и рассказывали об обстоятельствах, послуживших для побуждения к греху. Так поступали одни, другие же давали поступкам двусмысленное толкование, хотя исповедница приняла эти поступки как определенно дурные; наконец, были и такие, которые думали оправдать себя тем, что заявляли (и с большим основанием), что им не представлялись другие случаи согрешить. Этот случай был, действительно, самым обыкновенным.
          XTV. Я делал критические изыскания по этому вопросу в секретариате придворной инквизиции. Я нашел, справляясь в подлинниках дел и выписках из книги реестров других трибуналов, что среди священников, оговоренных в этом преступлении в Испании и на прилежащих островах, приходится один белый священник-совратитель на десять тысяч; а среди монахов - один на тысячу из бенедиктинцев, бернардинцев [43], премонстрантов [44], иеронимитов, базилиан [45], траппистов [46], театинцев [47], ораториан [48], каноников-монахов Калатравы, Сант-Яго, Алькантары, Монтесы, св. Иоанна и св. Гроба [49]; один на пятьсот среди кармелитов, августинцев, матуринцев [50], братьев Милосердия, доминиканцев, францисканцев и минимов [51], св. Франциска из Паолы; один на четыреста среди босоногих братьев Милосердия и один на двести среди босоногих кармелитов, монахов ордена Алькантары и капуцинов.
          XV. Сделав это наблюдение, я старался открыть причины таких различий и нашел, что их много. Первая и самая простая - это деньги, которые люди могли расходовать, чтобы предаваться своим склонностям, не пользуясь гнусным способом развращения при таинстве исповеди; ибо, вообще говоря, в этом источнике у представителей трех первых категорий недостатка нет. Вторая причина - гораздо большая свобода выхода в общество и вследствие этого легкость, с какою они находили случаи грешить, не прибегая к исповедальне. Третью причину я вижу в более или менее частом и привычном исполнении должности духовника. Здесь прогрессия, которую я устанавливаю, должна начаться с пятой категории и пойти назад до первой. Хотя и неопровержимо, что францисканцы и доминиканцы много исповедуют, я должен был поставить их в третью категорию, потому что они, особенно францисканцы, легко переезжают в одиночку из одного места в другое под предлогом или с поручением проповедовать слово Божие и не так подвержены опасности впадать в этот грех. Гораздо большее значение имеют бедность и уединение, в которых живут три ордена пятой категории; обычный недостаток денег (что составляет самое обыкновенное положение этих священников) и их постоянное прилежание к таинству исповеди довольно верно, мне кажется, объясняют загадку. Основание моего вычисления и его относительных различий неоспоримо; даже если предположить, что есть какая-нибудь причина изменить его в этом отношении, разница будет касаться только босых кармелитов, среди которых число совратителей гораздо больше, чем у капуцинов, а среди последних также больше, чем среди монахов ордена Алькантары, быть может, потому, что та же пропорция существует между числом представителей каждого из этих монашеских орденов или их священников, занимающихся исповедью.
          XVI. От этого наблюдения я перешел к другому, анализируя ответы оговоренных. Принадлежащие к трем первым категориям обыкновенно отрицают факт и утверждают, что обвинение - сущая клевета; они указывают лиц, которые, как они предполагают, выдумали это, причины их плохого отношения и имевшуюся у них цель и предлагают представить доказательства. Принадлежащие к четвертой и пятой категориям обыкновенно признают сущность обстоятельств, которые, как они предполагают, были показаны в доносе; но они объясняют их. так, чтобы уверить, что кающаяся их неверно истолковала. Если обстоятельства не позволяли признать достаточными эти объяснения, они прибегали к слезам; смиренно признавались в своем грехе и просили за него прощение.
          XVII. Большая часть этих донесений делалась простыми и добросовестными монахинями, слабое воображение которых успокаивалось лишь после того, как они донесли на своего духовника, хотя бы по подозрению; при этом они не боялись скомпрометировать честь, свободу и благосостояние своего ближнего. Почти всегда эти показания не имеют никакого твердого основания и заслуживают только подозрения; поводом к ним служит дурной смысл, который эти кающиеся придали словам своих духовников. Если бы священники, исповедующие монахинь, видели бумаги святой инквизиции, они бы очень скоро приобрели отвращение к служению, которое иногда исполняют с таким удовольствием, не ведая угрожающей им опасности. К счастью, инквизиторы ближайшего к нам времени были уверены, что не следует придавать никакого значения показанию монахини, если оно не представляет собой определенно непристойного предложения или достоверных и неопровержимых фактов. В Испании эти попытки затруднительны из-за формы и расположения исповедален в женских монастырях; их помещают на виду у людей, посещающих церкви; духовник и кающаяся отделены стеной, открытой на уровне головы сидящего или стоящего на коленях, и это отверстие закрыто металлическим листом со щелями шириною в большой палец. Что касается плана какого-либо преступного предприятия, который кающаяся и священник могли бы составить в монастыре, то все знают, насколько трудно было бы его осуществление вследствие той особой тщательности, с которою следят за входом в монастырь несколько пожилых привратниц, строгих и почтенных, против которых невозможно было бы иметь хотя бы малейшее подозрение; точно так же мешают участникам подобных затей высота стен, окружающих монастырь, сад и внутренний двор, огромные железные перекладины на окнах келий и большое число других мер предосторожности, принятых настоятельницами монастырей, которым нельзя отказать в том, что они с огромным усердием поддерживают честь религии и монастырской жизни. Любители скандальных анекдотов не пропускают случая рассказывать истории про монахов и монахинь и воображают, что очень занимают своих слушателей. Разумеется, есть несколько пикантных и подлинных случаев; тем не менее я не боюсь смело утверждать, что подобные факты были чрезвычайно редки и что можно привести лишь два или три случая в течение столетия. Когда речь идет о деле, имеющем довольно серьезные последствия, недостойно справедливости беспристрастного читателя смешивать историческую правду с эпизодом романа или новеллы.
          XVIII. Священники, сознающиеся в факте развращения, обыкновенно прибавляют, что никакое ложное верование не примешивалось к их покушению; что они были увлечены чрезвычайной склонностью к данной особе, силою страсти, которой слабость и немощь человеческой природы не могли сопротивляться, но что они никогда не сомневались, что их грех очень велик. Эта исповедь обыкновенно правдива; однако, если доносчицы передают какое-нибудь выражение, свидетельствующее о том, как священник пробовал убедить их, что поступок, который он хотел совершить, вовсе не грех или только легкий грех, тогда можно, по учению глав инквизиции, его подвергнуть пытке по вопросу о намерении и веровании. Между тем я не видел и не читал ничего доказывающего, что придворная инквизиция применила пытку к какому-либо духовнику или чтобы эта мера была употреблена в каком-либо другом трибунале в течение второй половины восемнадцатого столетия, ибо просвещение, несомненно, начало проникать в самую глубь святой инквизиции, несмотря на ее суровую систему.
          XIX. Когда дело готово к рассмотрению, испанские инквизиторы между прочим приказывают, чтобы духовник произнес отречение в легкой степени от ереси, состоящей в том, что будто не следует смотреть как на смертный грех на всякую попытку склонения к бесчестным поступкам во время исповеди или при других обстоятельствах, изложенных в указе. Римская главная инквизиция заставляет делать отречение в сильной степени. Здесь впервые мы находим испанскую инквизицию более умеренной, чем какая-либо другая. Правда, следует сознаться, что справедливость на ее стороне, потому что нет, быть может, почти ни одного священника-совратителя, который бы не следовал в этом случае побуждению своей страсти, не имея возможности удовлетворить ее иначе из-за недостатка денег и отсутствия подходящего случая, так как очень редко встречаются такие распутные священники, которые прибавляют ересь к своим порочным склонностям, а те из них, которые являются еретиками, не имеют никакой охоты к должности духовника.
          XX. Осужденного священника-соблазнителя на всю жизнь лишали возможности исповедовать. Наложенное наказание правильно: человек, злоупотребляющий самым святым служением, чтобы вливать в души яд вместо возвращения их к жизни, не достоин более исполнять столь благородные обязанности. Но слишком часто можно видеть, что нарушителям долга удается посредством просьб, обещаний, интриг и даже притворства получить восстановление доброго имени у главных инквизиторов, которые, будучи обыкновенно людьми пожилого возраста, позволяют обманывать себя и часто слишком доверяют одной лишь видимости раскаяния и добродетели.
          XXI. Другое наказание священников-соблазнителей состоит в изгнании их из города, где они совершили преступление, а также из столицы, из всех королевских резиденций и из места пребывания осудившего их трибунала. Нельзя отрицать того, что первая часть этого наказания кажется в первую минуту справедливой; но не таковы две другие части, если суд не назовет особенных причин, послуживших основанием для них. Число проступков и важность сопровождавших их обстоятельств влияют на применение более или менее тяжелых наказаний: заключение в монастырь или в тюрьму, ссылка или отправка в пресидио [52] или в какую-нибудь крепость. Филипп Лимборх говорит о наказании работой на галерах и даже о релаксации, однако, если виновный исповедовал ложное учение о сущности побуждения его на дурной поступок и если не упорствовал в этом, инквизиторы никогда, я в том уверен, не доходили до этой крайности.
          XXII. Проступок, о котором я говорю, не принадлежит к разряду тех, которые наказуются в публичном аутодафе, из опасений, как бы эта мера не отвратила христиан от частого повторения этого таинства. Осужденному читают его приговор в малом аутодафе, то есть в зале судебных заседаний трибунала; туда призывают духовников из белого духовенства, по два от каждого духовного учреждения, существующего в городе, и четырех от религиозного братства осужденного, если таковое здесь имеется. Не впускают при этом ни одного мирянина, кроме секретарей, остальные должностные лица трибунала из мирян устраняются ради чести священного сана. По прочтении приговора и его мотивов декан инквизиторов берет слово и побуждает осужденного признать вину; он подготавливает его отречься со смирением от всех ересей вообще, а в частности от той, в которой он заподозрен. Тот подчиняется; став на колени, он произносит исповедание веры и подписывает отречение. Инквизитор с предупреждением (ad cautelam) освобождает обвиняемого от заслуженных им наказаний. Этим заканчивается аутодафе; осужденного отводят обратно в тюрьму, а на следующий день ведут его в монастырь, где он должен оставаться запертым в течение срока своей епитимьи. Духовников, присутствовавших на церемонии, уведомляют о том, чтобы они дали ответ о только что происшедшем (не называя, однако; осужденного тем, кто его не знает), дабы напустить страх на пожелавших ему подражать.
          XXIII. Уважение, которое я питаю к правде и к испанским священникам, обязывает меня прибавить, что, не отказываясь от теории относительно количества духовников, оговоренных по делу о совращении, одинаково неопровержимо и очевидно, что на сто из этих священников едва бывает десять действительно виновных в преступлении, за которое на них донесли; остальные были сочтены виновными только за то, что были неосторожны и нескромны в своих беседах, за то, что недостаточно принимали во внимание характер молодой женщины, ее хорошее мнение о своей личности, способность вообразить, что она поразила сердце духовника, и то легкомыслие, с которым она сообщает об этом второму священнику, отказывающему ей в отпущении грехов, если она тотчас не пойдет донести о первом духовнике. Священники, слушающие молодых женщин в исповедальне, не умеют принять достаточные меры предосторожности. Как бы ни был осторожен и сдержан духовник, он не может быть в безопасности, если, получив от природы интересное лицо, мягкий голос и приятное произношение, забывает о необходимости владеть чувствами сострадания или нежности, которые он, может быть, будет испытывать в духовных беседах с молодыми женщинами, оказывавшимися в плену у мистики. В мое время я видел процесс уважаемого мадридского духовника, который благодаря репутации набожного и ученого священника два раза выдвигался на должность епископа; из-за боязни позора его не заточили в секретную тюрьму, но предписали не выезжать из Мадрида и являться в трибунал по каждому вызову. Его допрашивали; простые и честные ответы оправдали его в глазах судей, которые убедились в том, что причина вызова его на суд святой инквизиции в том, что он был недостаточно осторожен в своих речах и в своем отношении к кающейся употреблял больше мягкости, чем суровости и осмотрительности.


          Статья вторая

    ИСТОРИЯ ОДНОГО КАПУЦИНА



          I. У меня на глазах произошло другое очень несходное с этим дело, касавшееся капуцина, перевезенного из Картахены Американской в Испанию на корабле, где он был заключен под стражу. Я должен умолчать о его имени, потому что дело его не было известно публике. Он исполнял в Америке обязанности апостолического миссионера, провинциала и несколько раз настоятеля. Он развратил целый дом бегинок и из семнадцати женщин он добился своей цели у тринадцати, внушив им свое вредное учение. Принятая им система защиты делает процесс любопытным. Система эта довела его до такой степени ослепления, что, если бы мне не удалось образумить его накануне разбирательства дела, инквизиторы сочли бы себя вынужденными самим законом приговорить его к релаксации.
          II. Из процесса следовало, что, будучи руководителем совести и духовником всех женщин этого дома и слывя у всех за человека святого и озаренного, он в качестве духовника внушил им такое доверие к своему учению, что на него смотрели как на небесного оракула. Когда он заметил, что его речи, какой бы необыкновенный характер они ни носили, внушали слушательницам безграничное доверие и никто ни одной минуты не сомневался в нем, он стал внушать этим тринадцати богомолкам во время исповеди, что получил от Бога особенную, очень странную милость. "Господь наш Иисус Христос, - говорил он им, - возымел благость дать мне его узреть в освященной гостии во время ее возношения и сказал мне: "Почти все души, которыми ты руководишь в этом монастыре, мне угодны, потому что в них настоящая любовь к добродетели и они стараются идти вперед к совершенству; но особенно такая-то (здесь духовный отец называл ту, с которой он говорил). Душа ее столь совершенна, что она уже победила все свои земные страсти, за исключением одной - чувственности, которая очень ее мучает, потому что враг плоти очень силен над нею вследствие ее молодости, женственности и естественной прелести, которые сильно влекут ее к наслаждению. Чтобы наградить ее добродетель, а также чтобы вполне сочетать любовь ко мне с ее службой, требующей спокойствия, которым она не владеет, хотя и заслуживает своими добродетелями, я поручаю тебе даровать ей моим именем разрешение, которое нужно для ее спокойствия, сказав ей, что она может удовлетворить свою страсть, но только с тобой. Во избежание огласки она должна хранить на этот счет самую строгую тайну, не говорить никому об этом, даже другому духовнику своему, потому что она согрешит лишь с разрешения, которое я ей дарую ради святой цели видеть прекращение ее тревог и ежедневные новые успехи на пути к святости". Были лишь четыре богомолки, которым настоятель не счел уместным сообщить это откровение; три из них были старухами, а четвертая была очень дурна собой.
          III. Самая молодая из этих обманутых женщин, двадцати пяти лет от роду, опасно заболев, захотела исповедаться у другого священника. С разрешения больной и по ее собственному желанию этот священник отправился объявить святой инквизиции обо всем происшедшем за три предыдущих года и об опасениях больной, что все случившееся с ней произошло и с другими богомолками, судя по ее наблюдениям. Когда больная выздоровела, она сама донесла на себя инквизиции Американской Картахены, чистосердечно рассказав обо всем происходившем и прибавив, что никогда не могла в душе и совести поверить в подлинность откровения; в течение трех лет она имела преступную связь с духовником, будучи совершенно уверена, что оскорбляет Бога, но скрывала и делала вид, будто верит тому, что он ей говорил, и не краснея предавалась необузданным желаниям под личиной добродетели; она прибавила, что совесть не позволяла ей дольше скрывать правду, когда она почувствовала себя больной и ожидала смерти. Картахенская инквизиция проверила и установила, что преступная связь имела место с тринадцатью богомолками; для этого она пошла путем сбора сведений - способ, которым она всегда умела владеть более искусно, чем кто-либо иной на свете. Двенадцать других женщин не обнаружили столько искренности, как выздоравливающая; сначала они отрицали факт, затем сознались, но пытались оправдаться, говоря, что поверили в откровение священника. Их разослали в двенадцать разных женских монастырей королевства Санта-Фе-де-Богота; [53] самая молодая получила разрешение вернуться, потому что ей удалось отклонить обвинение в ереси, а это было главное для святой инквизиции.
          IV. Что касается духовника, инквизиция полагала, что могут возникнуть серьезные политические осложнения, если арестовать его и препроводить в секретную тюрьму, потому что публика будет считать, что его дело связано с разлучением такого большого числа богомолок, принужденных стать помимо их воли монахинями, без видимого вмешательства в это инквизиции. Инквизиторы дали обо всем отчет верховному совету. Снесшись с главным инквизитором, совет решил обратиться к министру, чтобы наместник Картахены отправил виновного в Мадрид. Наместник должен был приказать капитану корабля, назначенного для доставки священника в Европу, сторожить его самым тщательным образом и тотчас по прибытии в какой-нибудь порт полуострова взять его с собой и сдать в мадридский капуцинский монастырь Терпения. Придворные инквизиторы, уведомленные обо всем, что должно было произойти, предупредили настоятеля, чтобы он проводил гостя в зал судебных заседаний; придя туда, настоятель покинул монаха в трибунале, где тот оставался никем не задержанный. Ему дали три обычных аудиенции увещания; он ответил, что совесть не упрекает его ни в каком преступлении касательно инквизиции и что он с изумлением видит себя арестованным. Прокурор обвинил его по уликам процесса.
          V. Если бы обвиняемый ответил, что факты были действительны, а откровение ложно и выдумано для достижения цели, дело его было бы очень просто и не вышло бы за пределы этого рода поступков. Но монах предпочел другую систему оправдания; он признал несколько улик и, когда ему сообщили показания, сознался во всем, признавая и безошибочно указывая всех свидетелей; но он прибавил: если богомолки говорили правду, то и он тоже говорит правду, потому что откровение было достоверно. Ему дали почувствовать, что невероятно, чтобы Иисус Христос явился ему в освященной гостии для того, чтобы освободить его от одной из главных отрицательных заповедей Десятословия, которое обязывает всегда и навсегда. Он ответил, что такова также пятая заповедь [54], а Бог между тем освободил от нее патриарха Авраама [55], когда ангел повелел ему лишить жизни своего сына; то же нужно сказать о седьмой заповеди [56], между тем как было разрешено евреям присвоить вещи египтян. Его внимание обратили на то, что в обоих этих случаях дело шло о тайнах, благоприятных для религии; он возразил, что в произошедшем между ним и его исповедницами Бог имел то же намерение, то есть хотел успокоить совесть тринадцати добродетельных душ и повести их к полному единению с своей божественной сущностью. Помню, что я сказал монаху: "Но, отец, весьма странно, что столь большая добродетель оказалась в тринадцати женщинах, молодых и красивых, но отнюдь не в трех старых и в одной, которая была дурна собой". Он ответил мне, не смущаясь, следующим местом из Священного Писания: "Святой Дух дышит, где хочет". "Да, - сказал я ему, - но тем не менее очень странно, что Святой Дух дарует эти разрешения женщинам молодым и красивым, а старым и некрасивым ничего". Несчастный монах, озабоченный своими софистическими рассуждениями и злоупотребляя всегда Священным Писанием (смысл которого он криво толковал, чтобы сделать места из него благоприятными для своего дела), не предвидел следующего. Когда настанет время произнесения приговора (и если несчастный будет с упорством поддерживать и основывать свою невиновность на мнимом разрешении во время откровения), не найдется ни одного судьи, который бы ему поверил; он будет сочтен всеми за отрицающего и нераскаявшегося грешника и неизбежно будет присужден к релаксации в силу необходимости применить самый решительный и самый точный закон святой инквизиции среди стольких других, позволяющих судьям по своей воле оправдать или осудить обвиняемых.
          VI. Настал решительный момент. Оставалась только одна последняя аудиенция, та, на которой у осужденного спрашивают, не вспомнил ли он о каком-нибудь новом факте или не имеет ли он что-либо сказать, потому что его предупреждают во имя Бога и Святой Девы Марии сказать правду для успокоения совести; если он это сделает, святая инквизиция с присущими ей состраданием и снисходительностью воспользуется этим по отношению к нему как к обвиняемому, который искренне признается в своих проступках; в противном случае с ним поступят согласно с тем, что предписано справедливостью и сообразно с инструкциями и основным законом, так как уже все готово для окончательного приговора. Обвиняемый ответил, что ему нечего прибавить к уже сказанному, потому что он всегда говорил правду и признавал ее.
          VII. Инквизитор Севальос, человек сострадательный, не мог хладнокровно слышать этих последних слов. "Что означает, - сказал он ему, - эта претензия на правдивость, тогда как мы все уверены в противоположном и во вреде, который вы себе наносите, поступая таким образом?" Тогда я взял слово, чтобы сказать почти иронически инквизитору: "Предоставьте обвиняемому следовать его системе: если батюшка скорее желает быть сожженным в качестве еретика, чем признать себя лицемером и лжецом, как мы можем его спасти?" Обвиняемый ничего не ответил, но по возвращении в свою тюрьму поразмыслил о моих словах и увидел опасность, о которой еще не думал, хотя чувство сострадания заставило судей для осведомления подсудимого относительно его участи сказать некоторые вещи, на самом деле загадочные, но все же более ясные, чем то, что приказы разрешают судьям говорить.
          VIII. На следующее утро он попросил новую аудиенцию и получил ее. Он попробовал до некоторой степени удовлетворить обуявшую его гордость, продолжая злоупотреблять Священным Писанием. "То, что произошло вчера, - сказал он, - побудило меня ночью заглянуть в себя с большим старанием, чем я это делал до сих пор, и это заставило меня признать, что я впал в ошибку, упрямо настаивая во время процесса на своей невиновности, тогда как я должен был признать свою вину; признаюсь, что я виновен, раскаиваюсь в этом, прошу прощения и епитимьи; я был ослеплен, считая достоверным явление Иисуса Христа в евхаристии и разрешение шестой заповеди, потому что я должен был понять, что это лишь иллюзия, и признать себя недостойным столь великого благоволения. Моя вина подобна совершенной евреями, распявшими Христа; по этому поводу святой Павел говорит: "Они не узнали Господа славы; если бы они его узнали, то не распяли бы его". Несмотря на это прорицание апостола Павла, святые отцы, согласно с Евангелием, говорят, что евреям нет извинения, потому что они видели чудеса, которых никто не мог совершить, кроме Сына Божия. Таким образом, ошибка евреев состояла в неведении, которое не было непобедимым; такова же была и моя ошибка". Тогда инквизитор Севальос сказал ему: "Ну, отец, вот вы спустились с плахи на одну ступень; не прикидывайтесь дурачком, смиритесь и спускайтесь с остальных ступеней; признайтесь, что все - ложь, даже то, что вы сейчас сказали, и на самом деле вы придумали все это как средство, показавшееся вам способным удовлетворить ваше сладострастие. Мы все действительно согласны подтвердить, что в этом деле нет ни еретика, ни человека обманутого, а налицо лгун, лицемер, сладострастник и соблазнитель, в данное время из высокомерия являющийся к тому же гордецом и клятвопреступником, который среди всех своих признаний забывает о том, в чем ему нужнее всего сознаться".
          IX. Манера говорить с обвиняемым, к которой прибег Севальос, шла гораздо дальше, чем это разрешается судье. В данную минуту он исполнял обязанность адвоката, желавшего спасти подсудимого; но такое поведение свидетельствует о его доброте и делает честь его сердцу. Это-то меня и побудило познакомить с ним читателя. Капуцин не мог сдержать слез, несмотря на свое предубеждение и на присутствие духа, которое он сохранял на всех аудиенциях, куда являлся всегда с видом провинциального прелата апостолического миссионера, личности, уважаемой за доброе имя и хорошую репутацию. Не будучи в состоянии дольше сопротивляться силе правды и смущенный тем, что не мог убедить Севальоса, хотя старался это сделать, несмотря на грозящую опасность, капуцин заявил: "Благодарю вас, вы правы; наступает минута торжества правды; я лгал и во всем клялся ложно. Прикажите написать все, что вам будет угодно, я подпишу". Инквизитор придал этой аудиенции оборот, весьма благоприятный для обвиняемого; это обстоятельство вырвало капуцина из когтей неизбежной опасности и положило конец крайне мучительному беспокойству самого судьи. Вероятно, приговор релаксации вообще не был бы приведен в исполнение, потому что старая система уже перестала безраздельно господствовать, как я буду иметь возможность показать в другом деле; но капуцин был бы неминуемо приговорен к этому и его помилование явилось бы лишь чистейшей случайностью, противоположной закону, который не был отменен.
          X. Епархиальный благочинный был уведомлен о том, чтобы явиться на следующий день в трибунал, где был объявлен приговор. Обвиняемый был приговорен к легкому отречению от ереси, к заключению на пять лет в монастырь своего ордена в королевстве Валенсия, где он родился, к лишению навсегда полномочий духовника и проповедника, к отбыванию нескольких епитимий со строгим воздержанием от пищи, к занятию последнего места в братстве, где он не мог, подобно другим монахам, пользоваться правом обсуждения и голосования по делам общины; кроме этого, он еще должен был выдержать в мадридском капуцинском монастыре Терпения наказание кнутом от руки всех монахов и бельцов вообще и каждого из них отдельно. Эта кара называется монахами "круговое наказание кнутом" (zurra de rueda) по своему сходству с военным наказанием прогона сквозь строй. Наказание должно было быть исполнено в присутствии секретаря инквизиции после того, как он прочтет приговор, который уже слышали в малом аутодафе; оно должно быть повторено в монастыре, куда его приведут, при тех же обстоятельствах; вследствие этого приговор и был направлен инквизиторам Валенсии. Осужденный просил разрешения провести пять лет своего заточения в тюрьмах святой инквизиции вместо отправки его в монастырь. Эта просьба изумила судей, так как в случае ее исполнения он считался бы гораздо более виновным. Постарались дать ему это понять во время аудиенции и убедить его в том, что он ошибается, прося такой перемены, и что он гораздо менее будет чувствовать потерю свободы, живя среди своих братьев по вере, которые, вероятно, окажут ему то внимание, какое внушают, к несчастью, состраданье и христианская любовь к ближнему. Он ответил: "Так как я был провинциалом и настоятелем, мне как никому другому известно, какому обхождению среди монахов подвергаются совершившие подобное преступление. Это будет стоить мне жизни". Главный инквизитор Рубин де Севальос счел неудобным разрешить монаху замену его наказания, и несчастный капуцин не ошибся относительно ожидавшей его участи: он умер на третий год своего заключения, вероятно потому, что не мог перенести милосердного обращения своих собратьев. О смерти его было сообщено придворной инквизиции валенсийским инквизиционным трибуналом.


          Статья третья

    УКАЗЫ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА



          I. По-видимому, судьба богомолок - слепо доверять своим духовникам. Я прочел один циркуляр верховного совета от 25 октября 1575 года, обращенный к провинциальным трибуналам. В нем их просят предложить способы, которые могли бы прекратить злоупотребления, происходящие от свободы ношения дома монашеской одежды многими женщинами; не будучи подчиненными монастырскому режиму, эти женщины дают обет повиновения священнику, избранному ими своим духовным руководителем. Признаюсь, я не вижу необходимости инквизиции вмешиваться в это дело, пока такой порядок вещей не противоречит вере и долгу таинства покаяния.
          II. Можно думать, согласно булле Григория XIII от 6 августа 1754 года, что в то время, о котором я говорю, не редкостью были простые миряне, выдававшие себя за священников и преподававших таинство исповеди. Папа поручил главному инквизитору и его уполномоченным преследовать с величайшей строгостью тех, кто, не являясь священником, будет застигнут при исполнении обязанностей этого служения, справляя обедню или отпуская грехи. Его Святейшество не может верить, что люди, способные совершить такое преступление, имеют правоверные взгляды на таинство священства. Испанские инквизиторы не ждали буллы, чтобы наказывать тот род преступлений, на который она указывает, так как мы видели, что они приговаривали к аутодафе людей, виновных в этом; однако, чтобы не вызывать препятствий со стороны епископов в преследовании этого проступка, они опубликовали буллу Григория XIII и к указу о доносах прибавили следующую статью: "Вы должны объявить, если знаете, что кто-нибудь, не будучи произведен в звание священника, служил обедню или преподавал таинства нашей матери святой Церкви".
          III. Из подобного же побуждения главная инквизиция прибавила к булле статью о ереси иллюминатов или квиетистов, которую я поместил в другом месте, потому что она не была еще известна трибуналам.
          IV. Таким образом знаменитый указ о доносах увеличился за счет множества новых пунктов; действительно, кроме статей относительно ересей иудейской, магометанской, лютеранской и иллюминатов, а также присвоения звания священника, склонения на дурной поступок во время исповеди и переправы лошадей во Францию {См. гл. I, VIII, X и XX.}, указ содержал еще много других распоряжений, например следующие:
          V. "Вы объявите, если услышите от кого-нибудь, что нет ни ада для злых, ни рая для добрых, или если кто-нибудь произнес еретические богохульства, как, например: "Я не верую, я отрекаюсь, я отступаюсь от своей веры", или сказал что-либо против Бога, против Пресвятой Девы или против святых мужей и жен".
          VI. "Если вы знаете или узнали, что известные лица имеют на службе приближенных демонов; призывают демонов, чертя круги, чтобы задавать им вопросы, и ждут затем их ответов; что они состояли или состоят в числе колдунов или ведьм; что они заключили явный или тайный договор с дьяволом, смешивая для этого священные вещи с мирскими и приписывая твари то, что может принадлежать лишь Творцу".
          VII. "Вы объявите, если знаете или если слышали, что какое-нибудь посвященное духовное лицо или какой-нибудь постриженный монах женился; что кто-нибудь при жизни своей первой жены заключил два или несколько браков, не признавал обыкновенный блуд, клятвопреступление и ростовщическую ссуду грехами, утверждал, что лучше жить с любовницей, чем быть женатым".
          VIII. "Вы также обязаны сказать, если видели или узнали, что кто-нибудь вел греховные разговоры о кресте, наносил какие-либо оскорбления этому священному символу нашего искупления или образам святых; отвергал догматы нашей веры или возбуждал сомнения на этот счет; пропускал год или больше того без просьбы об отмене отлучения от Церкви, презирая церковные наказания или действуя, как будто бы они не существовали".
          IX. "Тот же долг вменяется вам, если вам известно, что кто-нибудь предсказывает будущее или неожиданные события, ведает прошлое и скрытую сторону настоящего, уверяя, что существуют наука и правила для достижения этого посредством гадательной астрологии, наблюдения звезд и планет, линий на руке или других подобных приемов; если вам известны лица, обращавшиеся к тем, кто пользуется этими способами, чтобы раскрыть тайны настоящего или будущего, - обо всем этом вы обязаны объявлять".
          X. "Вы должны выдать также лиц, у которых, по вашим сведениям, были книги Лютера или других еретиков, Магомета или его секты, Библии на романском языке или какая-либо другая запрещенная книга; христиан, которые не сообщили в святую инквизицию о том, что они видели или слышали нечто противное католической вере; тех, которые способствовали тому, чтобы другие не сообщали известных им фактов, подкупали свидетелей, чтобы они делали ложные показания о мотивах отвода людей, свидетельствовавших в каком-нибудь процессе инквизиции; или употребили клевету против ближнего, чтобы повредить ему, скрывали или помогали еретикам избежать тюрьмы; мешали прямо или косвенно действиям и работе трибунала святой инквизиции; похитили или заставили похитить санбенито, выставленные в силу приказа инквизиции, или вешали другие знаки этого рода без чьего-либо приказания".
          XI. "Каждый христианин должен также объявить, если ему известно, что заключенные в исправительной тюрьме не точно соблюдали свое заточение, не исполняли наложенных на них епитимий, не носили своих санбенито, уверяли, что их показания инквизиторам были ложны или внушены страхом, что осужденные были неповинны, что дети и внуки по мужской линии наказанных еретиков занимают почетные должности, - являются священниками или облечены каким-либо духовным саном; что они ездят верхом, носят шелковую одежду или имеют мебель, украшенную золотом, серебром, жемчугом или драгоценными камнями".
          XII. "Если знают кого-нибудь, кто из суеверия носит на себе святую гостию, думая, что она предохранит от всякой опасности, что с нею позволено совершать любое преступление и что он застрахован от внезапной смерти или от смерти без покаяния; наконец, если известно, что какой-нибудь священник передал гостию для этой цели".
          XIII. "Наконец, правоверный не может не донести в инквизицию на человека, виновного в противоестественном грехе, на того, кто задерживает дела или бумаги, принадлежащие инквизиции, или имущество, конфискованное у осужденных и ставшее собственностью святой инквизиции".
          XIV. Это дополнение доказывает старание инквизиторов умножать статьи закона о доносах по мере того, как рос и увеличивался их авторитет. Можно даже прибавить, что со времени булл Бенедикта XIV о преступлении духовника, открывающего тайну исповеди или желающего знать соучастника в грехе сладострастия, инквизиторы получили все сделанные по этому поводу доносы, не передавая их, как полагалось, епархиальному епископу, потому что они сочли себя уполномоченными расследовать дела этого рода; они при этом говорили, что совершающие подобные преступления подозреваются в еретических взглядах на таинство покаяния и злоупотребляют им до такой степени, которая делает самое таинство ненавистным. Согласно этому принципу очевидно, что нет ни одного тяжкого преступления, которое не навлекало бы подозрения в ереси. Следуя этой же тактике, папы распространили свою духовную юрисдикцию на все вопросы и предметы права, где допускается присяга и где, следовательно, участвует внутренний суд совести. При каждом таком случае государи и епископы допускали возможность лишать трон и епископство их естественных и неотъемлемых прав.


          Глава XXIX

    ПРОЦЕССЫ, ВОЗБУЖДЕННЫЕ ИНКВИЗИЦИЕЙ ПРОТИВ ИСПАНСКИХ ПРЕЛАТОВ И

    ДОКТОРОВ, ЧЛЕНОВ ТРИДЕНТСКОГО СОБОРА

          Статья первая

    ПРЕЛАТЫ



          I. Усердие главных инквизиторов Вальдеса, Эспиносы и их преемников в царствование Филиппа II не ограничивалось преследованием лютеран, объявлявших себя таковыми в разговорах, писаниях и со своих кафедр. Гордясь необыкновенной властью, которую им даровал Павел IV, инквизиторы захотели обессмертить себя, предприняв сокрушение ливанских кедров и считая, конечно, тростники долины недостойными ударов. Великие люди, которые своими великими добродетелями и глубокими познаниями в богословии приобрели честь именоваться Отцами Церкви и докторами права на Тридентском соборе за борьбу против мнений лютеран, оказались подвергнутыми церковным наказаниям и преследованию как заподозренные в том, что исповедуют и поддерживают в душе мнения, с такой энергией опровергаемые ими в писаниях и речах. Виновниками этого преследования, в котором не меньше спеси, чем коварства, были люди, не изучившие Священного Писания так, как достопочтенные защитники истины, и не имевшие достаточного дарования для их опровержения, хулили то, чего не видали, по выражению св. Павла. История XVI века сохранила имена большого числа епископов и докторов богословия Испанского королевства, присутствовавших на Тридентском соборе и оказавших большую честь стране усердием к вере и обширностью знаний. Но их добродетели и ученость не внушили уважения святой инквизиции, осмелившейся предпринять тайно, во мраке своих архивов, процесс против этих героев веры и своей страны, чтобы заставить их страдать лично и уничтожить, если возможно, их высокую репутацию.
          II. Восемь почтенных прелатов и девять докторов богословия из посланных Испанией в Тридент были отданы под суд инквизицией их страны. По стечению обстоятельств, а не по формальному желанию инквизиторов некоторые из этих дел были приостановлены раньше, чем было сделано какое-либо насильственное и скандальное посягательство на свободу этих богословов. Но это нисколько не должно ослабить строгого суждения о трибунале, в котором под покровом тайны зарождаются зависть, наглость и гонения и который не посмел бы ничего предпринять, если бы процессы шли публично к выгоде осужденных, что является для людей законом Бога и естественного разума. Я сейчас представлю несколько подробностей об этих жертвах инквизиции и об их процессах.
          III. Мне следовало бы поместить здесь дело Каррансы де Миранды, архиепископа Толедского и примаса Испании; [57] но значение и интерес, которые представляет его процесс, заставляют меня составить из него три особых главы. Я буду говорить о других.
          IV. Дом Педро Герреро, родившийся в Леса-де-Рио-Леса в Риохе, архиепископ Гранады, один из прелатов, пользовавшихся наибольшим доверием и влиянием на Тридентском соборе благодаря знаниям, добродетели, усердию и честности, был отдан под суд вальядолидской инквизицией за мнение, которое он высказал в году 1558 в пользу катехизиса дома Бартоломео де Каррансы, и за письма, которые он ему писал, а именно - за письма от 1 февраля и от 1 августа 1559 года. Знали также, что Герреро голосовал за него в комиссии Тридентского собора, которой было поручено рассмотрение его книги, а также в частной конгрегации того же съезда, одобрившей 2 июня 1563 года его поведение. Герреро предотвратил бурю, отрекшись от высказанного им мнения о Каррансе, когда узнал о распоряжениях Филиппа на этот счет. Его отречение произошло 30 марта 1574 года. Он высказал новое суждение о Каррансе, противоположное первому, будучи уверен, что его пошлют в Рим, как и случилось на самом деле, чтобы обострить дело Каррансы. Это засвидетельствовано письмом совета инквизиции к Филиппу II; в этом письме совет объявляет, что осуждения, которые Его Величество приказало потребовать от гранадского архиепископа, готовы и что существует крайняя необходимость отправить их в Рим, потому что можно опасаться, что дело скоро будет разбираться; процесс быстро {Судопроизводство началось в 1558 году; прошло уже более пятнадцати лет, а совет инквизиции говорил, что процесс двигается быстро вперед. Пусть же по этому судят, насколько намерения совета были чисты и беспристрастны.} движется вперед благодаря той энергии, с которой он ведется, и что очень важно доставить документ, поскольку в Риме придают большое значение мнению гранадского архиепископа.
          V. Было бы трудно составить себе правильное понятие о характере интриг и о количестве пружин, которые пришлось привести в действие, чтобы добиться от Герреро мнения, столь противоположного тому, которое у него было в самом деле. Кардинал Кирога, главный инквизитор, послал комиссаров и советников инквизиции с письмами от короля; одновременно с этим он просил в Риме приостановить процесс, пока верховный совет, ставший стороной-истцом против Каррансы, не будет в состоянии представить новые суждения, противоположные первым и данные личностями, столь сведущими и достойными уважения, что, без сомнения, они будут одобрены Его Святейшеством, особенно же суждения людей, уже раз подписавших благоприятный приговор, но убедившихся, что они недостаточно старательно рассмотрели сочинение ввиду высокого мнения, которое раньше имели об авторе. Папа особым бреве приказал, чтобы первые цензоры, благоприятствовавшие катехизису, рассмотрели его снова, произнесли о нем суждение и затем изложили свое мнение о некоторых других, неизданных сочинениях, представленных как принадлежащие Каррансе. Прибытие римского бреве породило новую придворную интригу. Кардинал Кирога, действовавший заодно с королем, спешно отправил доверенных людей к гранадскому архиепископу, чтобы убедить его возобновить свое осуждение, не объявляя, что он его делал по воле короля, но говоря, что он в данном случае исполнял приказание Его Святейшества. Эта интрига доказана тайной инструкцией, которую Кирога вручил своим комиссарам. Надо сознаться, что поведение гранадского архиепископа делает мало чести его памяти; но не следует забывать, насколько сурова была политика Филиппа II; нужно также принять во внимание преклонный возраст Герреро и то, что произошло между достопочтенным епископом Кордовы Осией и императором Констанцией.
          VI. Дом Франсиско Бланке, уроженец Капильи в Леонской епархии, епископ Оренсе и Малаги, был отдан под суд как заподозренный в лютеранстве по тем же причинам, что и Герреро. Его процесс начался в Вальядолиде. Документом, послужившим поводом к его обвинению, было решение, вынесенное им в 1558 году в пользу труда, написанного и напечатанного Каррансой под заглавием Толкование на Катехизис христианского учения. Другие документы этого процесса представлены двумя письмами, написанными Бланке к архиепископу 5 апреля и 30 июля 1558 года, в которых он подтверждал мнение, высказанное им об этом труде. Наконец, некоторые узники вальядолидской инквизиции, арестованные за лютеранство, называли Бланке одним из защитников доктрины катехизиса. Арест Каррансы внушил такой страх Бланке, что он, не теряя времени, написал главному инквизитору и послал ему несколько других неизданных сочинений толедского архиепископа. Он получил приказ отправиться в Вальядолид, где поместился в монастыре августинцев. Он дал свои показания 14 сентября и 13 октября 1559 года, признал два своих одобрительных отзыва, но заявил, что не согласится их утвердить без нового рассмотрения, поскольку дал их недостаточно обдуманно и только потому, что репутация Каррансы импонировала ему. Нельзя читать показания и письма, которые он писал главному инквизитору, и не видеть того, что он был охвачен крайним страхом: чтобы выбраться из затруднения, он прибег к средствам, употребленным архиепископом Гранады, пример которого и приказ короля, поддержанные папским бреве, побудили его подписать отзыв против катехизиса и других сочинений Каррансы 23 апреля 1574 года в Малаге, где он был епископом, и 29 октября того же года, когда он только что был назначен на архиепископскую епархию Сант-Яго. Этот прелат умер 20 апреля 1581 года, написав различные сочинения, о которых Николас Антонио упоминает в своей Библиотеке.
          VII. Дом Франсиско Дельгадо, родившийся в Вилья-де-Пун в Риохе, основатель майората графов де Берберана, сначала епископ Луго, а затем Хаэна, из отцов Тридентского собора, разделил участь тех трех лиц, о которых я только что говорил, поскольку был согласен с их мнением о катехизисе Каррансы и писал одобрительные письма. Он избег угрожавшего ему приговора, отрекшись и подписав 8 июня 1574 года новые суждения, противоположные первым. Этот прелат и оба архиепископа Гранады и Сант-Яго дошли до того, что назвали формально еретичными семьдесят два тезиса, а другие двести пятьдесят восемь - близкими к ереси или родственными ей. Эти тезисы были извлечены из различных сочинений Каррансы, которые им дали для просмотра. Они запятнали архиепископа Толедского подозрениями в ереси; чтобы оправдаться в своем одобрении в 1558 году его катехизиса, они заявили, что тогда они еще не читали других, ненапечатанных сочинений этого прелата и что придали католический смысл всем выражениям, допускающим это; в подлинном процессе Каррансы искусно плелись интриги мадридского двора, все нити которых были в руках верховного совета и некоторых других лиц, действовавших в Риме именем Филлипа II и главного инквизитора. Я извиняю слабость трех прелатов, боявшихся подвергнуться участи несчастного толедского архиепископа. Однако из уважения к истории, которой принадлежат эти события, я не могу освободить себя от их оглашения в качестве важной части моего исследования.
          VIII. Дом Андреа Куэста, епископ Леона и один из отцов Тридентского собора, был привлечен к суду по той же причине. Архиепископ Севильский (бывший главным инквизитором) писал ему до ареста Каррансы, чтобы узнать, действительно ли он высказал благоприятное суждение о катехизисе Каррансы. Епископ ответил утвердительно, даже послал ему копию своего обоснованного мнения. Дом Фернандо Вальдес сохранил эту бумагу и не употребил ее, поскольку она не удовлетворяла его требованиям. Когда толедский архиепископ был уже арестован, сочли возможным начать процесс и против епископа Леонского. Главный инквизитор и верховный совет решили вызвать его на суд в Вальядолид, как епископа Оренсе дома Франсиско Бланке. Вальдес сообщил об этом королю, который написал Куэсте: все, что предпримут, будет сделано для дела Божьего и службы Его Величеству. Епископ Леона подчинился без сопротивления. 14 октября 1559 года его допрашивали в совете инквизиции в присутствии всех его членов. Ему представили отзыв, который он в 1558 году послал архиепископу Толедскому. Куэста признал его своим, но сказал: если он рассмотрит его снова, то увидит, не следует ли судить иначе об убеждениях Каррансы; пока еще придерживается прежнего мнения. Он вернулся в свою епархию и из Вильялона сообщил главному инквизитору новое мнение, благоприятное катехизису. Оно было основано на множестве ученых соображений и размышлений, которых он не привел в отзыве, посланном Каррансе. Его письма, заявления и суждения показывают сильную и смелую душу; это почти не позволяет думать ни того, что его отречение от собственных слов было вызвано в 1574 году, ни того, что его процесс возобновился около этого же времени, поскольку главный инквизитор и верховный совет, видя в 1560 году, что дело архиепископа Толедского доставляло им много хлопот и затруднений, решили отложить дело других епископов и известных лиц, которое они намеревались продолжать, когда выяснится результат только что начатого дела. Кто бы мог не восхищаться твердостью епископа Куэсты по сравнению со слабостью трех остальных прелатов, бывших по своему поведению во всем остальном людьми, достойными уважения?
          Мне кажется, что Николас Антонио хотел сказать о другом лице, когда он в своей Испанской библиотеке называл Андрее де ла Куэста, родом из Ольмедо, профессора греческого языка в Саламанке и автора труда, озаглавленного Указание на неуважительный поступок, совершенный священником по отношению к некоторым канцелярским служителям дона Альваро д'Ока. Этот труд сразу после появления был запрещен как оскорбительный для священнического сословия и противный его привилегиям.
          IX. Дом Антонио Горрионеро, епископ Альмерии, высказал в 1558 году благоприятное мнение о катехизисе Каррансы. Это и несколько писем, написанных им по тому же поводу (одно, между прочим, от 29 января 1559 года), были причиной того, что его привлекла к суду инквизиция Вальядолида. Тем не менее ему не запретили присутствовать на третьем созыве Тридентского собора, бывшем в 1560 году и в последующие годы. Система отсрочки была ему выгодна.
          X. Дом Мельхиор Кано, родом из местечка Таранкон, в провинции Куэнса, отставной епископ Канарских островов, присутствовал на второй сессии Тридентского собора в 1552 году. Он принадлежал к ордену св. Доминика, как и дом Бар-толомео Карранса, и являлся его соперником по управлению и заведованию делами ордена, особенно с тех пор, как тот и другой были кандидатами на должность провинциала Кастилии, и Карранса одержал верх. Когда о катехизисе дома Бартоломео было донесено инквизиции, Бальдес поручил Мельхиору Кано рассмотреть дело, показывая будто благоприятствует автору выбором квалификаторов между монахами его ордена. В сущности, он не сомневался, что Кано противоположного с ним мнения, в чем он убедился благодаря нескольким частным беседам. Мельхиор применил богословскую отметку к нескольким тезисам катехизиса и других неизданных произведений архиепископа, попавших в руки инквизиторов по случаю процесса против схваченных лютеран. По-видимому, Мельхиор не сохранил тайны, порученной ему инквизиторами, поскольку Каррансе удалось узнать о том, что происходило во время его пребывания во Фландрии. Он воспользовался этими сведениями и написал Мельхиору; последний ответил ему из Вальядолида 28 января 1559 года. К этому-то времени Доминик Рохас, доминиканский монах (содержавшийся тогда в секретной тюрьме) и другие лютеране (о которых я говорил в этой Истории) свидетельствовали о некоторых фактах, породивших подозрения относительно Кано. Прокурор потребовал, чтобы Рохас подтвердил свои первые показания 3 октября 1559 года, потому что хотел его выставить в качестве свидетеля против разных лиц, которых он назвал; в том числе был и епископ Мельхиор Кано. Как улику включили в процесс его совет королю по поводу споров, которые этот государь вел с папой Павлом IV в 1555 году, а также тезиЬы, высказанные им в частных разговорах; некоторые из них имеются в его сочинении о богословских трактатах ("De locis theologicis"). Тем не менее процесс не имел никаких последствий, потому что в тот момент, когда Кано должен был снова быть схвачен главным инквизитором, он имел ловкость предложить ему посвящение своего сочинения "De locis theologicis", которое было принято. Так как он не имел времени его издать, то решил завещать это сочинение незадолго до своей смерти в Толедо в 1560 году. Вальдес получил его и напечатал в Саламанке в 1562 году. Между тем впоследствии это сочинение попало в Индекс с требованием уничтожения одних статей и изменения других. Услуга, оказанная им главному инквизитору осуждением катехизиса Каррансы, и некоторые высказывания против архиепископа, делавшие подозрительной веру этого прелата, немало способствовали обеспечению ему безнаказанности. Диффамация, произведенная его речами, доказана в процессе против архиепископа свидетелями тайного следствия, которые были вызваны трибуналом для показаний без участия Каррансы и даже без уведомления его о происходящем. Вероятно, это обстоятельство дало повод думать, что Кано был его доносчиком. Брат Луис де ла Крус, доминиканский монах (заключенный в тайной тюрьме инквизиции Вальядолида по подозрению в лютеранстве, потому что, как говорили, он был увлечен примером Каррансы), будучи принужден дать объяснения относительно писем, которые он писал из Вальядолида 30 мая и 30 июня 1559 года, объявил 10 сентября, 22 ноября, 15 и 10 декабря: все, что говорили о Каррансе, было делом клеветы магистра Кано, его соперника, заклятого врага всякого блага, человека богатых дарований, но неугомонного. Он подтвердил свое показание 22 декабря того же года. Брат Хуан де Мануэль, монах того же ордена (который выступал в качестве свидетеля тайного следствия), объявил 18 октября 1560 года, что слышал, как брат Доминго Куэвас и брат Доминго Кальвете говорили, будто брат Антонио де Санто-Доминго, ректор коллегии Св. Григория в Вальядоли-де, утверждал, что архиепископ невиновен и так же несправедливо преследуем, как Иисус Христос, и убить магистра Кано было бы делом столь же угодным Богу, как служить обедню. Он объявил, что слышал, как тот же брат Антонио де Сан-Доминго говорил о Кано угрожающим тоном и произносил оскорбительные намеки против святой инквизации, потому что она дорожит подобным человеком. Магистр Гал-ло, профессор в Саламанке, один из богословов Тридентского собора, написал из Брюсселя графу де Фериа письмо от 24 апреля 1559 года, найденное в бумагах архиепископа; в нем есть следующий пункт: "Брат Мельхиор Кано - мой друг; это человек, на которого можно рассчитывать из-за многих известных мне хороших свойств; но я не могу оправдать всех его мнений, особенно того обстоятельства, что он не обнаружил больше умеренности в деле архиепископа, в деле, в котором я принимаю участие как человек, всецело преданный этому прелату. Я интересуюсь его участью со всем усердием настоящего слуги, и все лица моего положения настолько ему обязаны и благодарны, что ваше одобрение не может ничего прибавить к моей преданности; я написал архиепископу то, что откровенно высказал королю, и, надеюсь, он увидит, насколько я желаю ему успеха". Иезуит Педро де Рибаденейра писал из Рима 1 февраля 1560 года отцу Антонио Аросу, своему собрату, что там спорят о том, какое наказание можно было бы наложить на епископа Кано; между тем достоверно известно, что он скончался, не будучи судим.
          XI. Дом Педро дель Фраго, епископ Хаки, преследовался инквизицией после того, как стал объектом клеветы, потому что верховный совет вел себя в этом случае необдуманно. Он родился в 1499 году в местечке Ункастильо, в епархии Хаки; его отец был Санто дель Фраго, а мать Мария Гарсес, оба из благородного сословия. Педро учился в Париже и стал доктором Сорбонны. Он научился еврейскому и греческому языкам и причислялся к лучшим латинским поэтам своего времени. Назначенный богословом Карла V на первый созыв Тридентского собора, он был там в 1545 году; на втором собрании в 1551 году он произнес латинскую проповедь в день Успения; эта речь составляет часть коллекции документов, относящихся к собору. В 1561 году Филипп II назначил его епископом города Альджеро в Сардинии, и он присутствовал в качестве такового на третьем созыве Тридентского собора. Несколько столетий тому назад епархия Хаки была присоединена к епархии Уэски, но их разделение было в то время предметом большого процесса. Так как Хаки выиграла его, то дом Педро дель Фраго был первым ее епископом в 1572 году; все жители Уэски, были очень недовольны жителями Хаки и их епископом из-за разделения епархии. Через год после этого назначения, когда дому Педро шел семьдесят четвертый год, совет инквизиции поручил инквизиторам Сарагосы навести справки об этом достойном прелате как заподозренном в ереси, потому что на него донесли, что неизвестно, исповедуется ли он, и что незаметно, чтобы он имел постоянного духовника; он служит обедню с недостаточной благопристойностью и делает многое другое, что послужило причиной доноса на него. Донос был составлен из четырех пунктов; последний был, очевидно, неприемлем: если бы в нем были верные факты против епископа Хаки, их бы выставили и более или менее четко определили бы. Не менее поражает то, что верховный совет до того забылся, что признал важным обстоятельством отсутствие сведений, кто является всегдашним духовником дома Педро, хотя ни один епископ не обязан иметь такового. Пункт о том, что неизвестно, исповедуется ли Педро дель Фраго, обнаруживает недоброжелательство со стороны доносчика, потому что епископы вовсе не обязаны более, чем остальные верные, исповедоваться открыто для того, чтобы публика была о том осведомлена. Что касается недостаточного благоговения при совершении литургии, в котором его упрекали, то не доказывает ли такое замечание о семидесятичетырехлетнем старике, что не было налицо никакого серьезного повода для его осуждения? Как осмелился совет поставить себя в такое смешное положение столь неосторожным поступком? Желание добиться права производить суд над епископами, имевшее, конечно, большое значение со времени буллы Павла IV от 1559 года, изданной по делу архиепископа Толедо, в преследовании советом дома Педро дель Фраго тоже играло важную роль; но тщеславие совета было посрамлено. В результате справок обнаружилось, что дом Педро дель Фраго посещал тогда свою епархию, чтобы организовать в ней пастырскую службу и ввести в действие указы и каноны Тридентского собора в крае, который из-за процесса с Уэской был долгое время лишен посещения своего первого архипастыря, - обстоятельство, затруднявшее для епископа установление нового порядка вещей. Филипп II, вознаграждая его услуги, назначил его в 1577 году епископом Уэски, где он основал епископскую семинарию. Дом Педро умер в 1584 году; тело его было перенесено на родину в больничную церковь, которой он был основателем. Он управлял в Уэске синодом и заставил принять основные законы, составленные и опубликованные им; он составил также Журнал самых замечательных происшествий, приключившихся на Тридентском соборе с 1542 до 1560 года, и написал несколько латинских стихотворений, доказывающих его большие познания в литературе. Память его еще глубоко чтится, и многие историки Арагонского королевства говорят о нем в своих летописях {Район Уэска. Обозрение церквей Арагона. Т. VI; Латаса. Современная библиотека арагонских писателей. Т. 1.}.


          Статья вторая

    ДОКТОРА БОГОСЛОВИЯ



          I. Среди докторов богословия Тридентского собора, которых инквизиция преследовала и карала, первое место должен занять тот, чье дело кажется наиболее удивительным. Мы имеем в виду Бенедито Ариаса Монтануса; быть может, он является самым сведущим человеком своего века в восточных языках. Многие города Испании (Севилья, Херес-де-Лос-Кабальерос [58] и местечко Фрехеналь-де-ла-Сьерра) спорили о том, которому из них принадлежит честь быть местом рождения Ариаса Монтануса, подобно тому, как несколько городов Греции оспаривали право называться родиной Гомера. Ариас Монтанус был сведущ в еврейском, халдейском, сирийском, арабском, греческом и латинском языках; он знал французский, итальянский, английский, голландский и немецкий языки; он был раздаятелем милостыни при короле, рыцарем ордена Сант-Яго и доктором богословия в университете Алькалы. Так как в продаже больше не было экземпляров Библии Полиглотты кардинала Хименеса де Сиснероса, знаменитый Плантин, антверпенский печатник, представил Филиппу II соображения о пользе, какую принесло бы новое издание этого труда с поправками и дополнениями, а также с улучшенным печатным шрифтом. Филипп II одобрил план Плантина, обещавшего доставить хороший шрифт, и в 1568 году поставил доктора Ариаса Монтануса во главе этого предприятия. Этот ученый отправился во Фландрию, чтобы исполнить намерения монарха и составить список запрещенных книг, известный под именем Индекса герцога Альбы и изданный в 1571 году, как я сказал, в этой Истории. Чтобы придать большому труду перепечатки Библии Полиглотты наиболее совершенный вид, достали большое число неизданных экземпляров Библии на всех языках, выписав их из разных христианских стран. Это было тем легче сделать, что могущество Филиппа было весьма значительно и что папа издал несколько бреве для содействия исполнению этого предприятия {Кабрера. История Филиппа II. Кн. 10. Гл. 6; Родригес де Кастро. Библиотека авторов испанских раввинов. Т. 1. Глава раввина Абраама Уске; Ногера. Жизнь Хуана де Мариана // История Испании, опубликованная в Валенсии Монфором.}. Этот большой труд состоял из восьми томов форматом в лист. Первые четыре тома содержат книги Ветхого Завета на еврейском языке с латинским переводом, или Вульгатой; греческий перевод Семидесяти; латинское введение к нему и халдейский парафраз не только пяти книг закона (которые уже - с давних пор были в Комплутенской Бибнии [59], но еще и остальной части Ветхого Завета, которая не была еще напечатана. Пятый том содержит Новый Завет на греческом языке с Вульгатой и на сирийском языке с латинским переводом, которого не было в комплутенской Библии. Три остальные тома известны под названием аппарата. Первый, то есть шестой, том всего труда, содержит Ветхий Завет на еврейском языке с латинским подстрочным переводом Ксантеса Паньино, ученого доминиканца, исправленным и более согласованным с еврейским оригиналом Ариасом Мон-танусом, и Новый Завет на греческом языке с подстрочным переводом, слово в слово, того же Паньино. Второй том содержит грамматики и словари еврейского, халдейского, сирийского и греческого языков. Третий том (последний в этом издании) составлен из различных ученых трактатов Монтануса, необходимых для правильного понимания Священного Писания. Св. Пий V одобрил этот труд и способ его исполнения; Григорий XIII сделал то же, и оба изъявили свое удовлетворение особыми бреве, которые они послали своему нунцию во Фландрию. Доктор Ариас Монтанус, отправившись в Рим, сам поднес один экземпляр этого труда папе; его сопровождал посол Филиппа. Он обратился к Его Святейшеству с прекрасной речью на латинском языке, доставившей огромное удовольствие папе и кардиналам. Король подарил это издание всем христианским государям. Оно называется Королевской Библией, потому что было исполнено по приказанию короля; иногда также Филиппикой, по имени Филиппа II; Антверпенской, потому что оно вышло из печатных станков Плантина; Полиглоттой (многоязычной), потому что оно на нескольких языках; и Монтановской, потому что руководил работой Монтанус, хотя ему помогали несколько очень искусных ученых из университетов Парижа, Лувена и Алькала-де-Энареса.
          II. Когда Ариас Монтанус вернулся в Испанию, приобретенное им уважение вызвало зависть, особенно среди иезуитов, потому что он не пользовался советами и не взял в сотрудники ни Диего Лайнеса, ни Альфонсо Сальмерона [60], ни других богословов-иезуитов Тридентского собора. У него появился и другой враг - в лице Леона де Кастро; то был белый священник, профессор восточных языков в Саламан-ке; он был против Монтануса, потому что не принимал никакого участия в этой работе и потому что Монтанус не считал нужным советоваться с первым университетом Испании. Заступничество иезуитов, в котором он был уверен, побудило его донести на доктора Ариаса Монтануса главной инквизиции Рима. Этот донос был на латинском языке; другой, на испанском языке, он направил в верховный совет Мадрида. Доносчик обвинял Монтануса в том, что он дал еврейский текст, сходный с рукописью евреев, и сделал к нему толкование согласно мнениям раввинов, не принимая в соображение мнений Отцов Церкви, что оставляло бездоказательном большое число догматов христианской веры. Он обвинил автора в злонамеренности и назвал его заподозренным в иудействе, присваивающим себе звание раввина, то есть учителя. Это обвинение было простой клеветой, так как в тексте этой Библии, которую я видел, в конце каждого тома стоит подпись - "талмуд" {Здесь либо ошибка Льоренте, либо опечатка. Вместо "талмуд" следует читать "талмид", слово, обозначающее "ученика". (Примеч. ред)}, что значит "ученик". Выдвигались против него и другие более или менее обидные упреки и ложные обвинения иезуитов. Говорили, что он пытался вставлять в текст как существенную часть толкования нескольких еретиков, знание которых он безмерно расхваливал в своих предисловиях и труды которых, использованные без разбора, помогли ему при выполнении этой работы. Леон де Кастро, с нетерпением ожидавший ареста и заключения Монтануса в секретную тюрьму, написал 9 ноября 1576 года дону Фернандо де ла Веге де Фонсеке, члену верховного совета, письмо, достойное стать известным, однако его размеры не позволяют мне поместить его здесь. В письме он возобновляет свой донос на Монтануса и ясно доказывает, что в нем преобладала досада на то, что его мнимое усердие так плохо вознаграждено. Ему покровительствовали люди, сильные при дворе, в особенности Родриго Васкес, председатель финансового совета. Почти нельзя сомневаться в том, что Ариас был бы заключен в тюрьму святой инквизиции, если бы не имел покровителем самого короля и если бы папа не одобрил его труда особым бреве. Столь сильные причины все же были недостаточны для его спокойствия, и он счел себя обязанным поехать для оправдания в Рим.
          III. Леон де Кастро распространял экземпляры своих доносов, а иезуиты не преминули со свойственной им скрытностью делать то же. Такое поведение возмутило брата Луиса Эстраду, цистерцианского монаха, человека очень сведущего в восточных языках и основавшего коллегию своего ордена в Алькала-де-Энаресе. В 1574 году он обратился к Монтанусу с письменной речью, в которой он восставал против доноса Кастро и предсказывал его опалу. Педро Чакон, испанский ученый того времени, опроверг в своем сочинении этот донос. В статье он обращался к Леону де Кастро; он не ограничился уничтожением его доводов, но еще доказывал ему значительный вред, который нанесли бы христианской вере в случае признания, что все еврейские рукописи подделаны. Доносчик увидел себя обязанным издать сочинение под названием Апологетик. Он напечатал его, преодолев много затруднений, о которых говорит в предисловии, озаглавленном Острейший конфликт ("Conflictus acerrimus").
          IV. Доктор Ариас Монтанус вернулся из Рима, и, так как он мог рассчитывать на благоволение короля, его не посмели арестовать и заставить перенести то же обхождение, какое перенес архиепископ Толедский. Ему определили в качестве тюрьмы город Мадрид; совет затем постановил, что ему вручат копию с доносов, сделанных против него, - ничто не может извинить инквизиторов, что они не приняли этой меры по отношению к Каррансе. Ариас Монтанус ответил на все, опроверг доводы своего противника и дал понять обиняками, что нападки на него были лишь результатом заговора иезуитов. Между прочим он сказал: "Леон де Кастро опирается на совет и защиту некоторых лиц, считающих себя единственно образованными и уверенных, что одни они живут честно и что никто в такой степени, как они, не ищет сближения с иезуитским орденом и не подражает ему; они хвастаются тем, что в своем исповедании разразились ненавистью против меня, ничего не сделавшего, чтобы заслужить ее; я ведь только самый малый и самый бесполезный из учеников Иисуса. Они злоупотребляют средствами и именем тех, которыми тайно управляют по собственному желанию, чтобы добиться своей цели. Я знаю их коварство; между тем я не могу сказать, к какой категории они принадлежат; воздержусь также называть их. В поведении и управлении делами они поступают весьма скрытно и тайно, хотя те, кто действует откровенно и искренне, легко обнаруживают их. Незамедлительно становится явной добродетель сумевшего выявить то, что скрыто в глубине сердца и окутано мраком. Тогда каждый найдет должную награду за свои дела" {Объяснение различных способов читать и писать у евреев, напечатанное в Антверпене в 1584 году. Можно просмотреть также уже названных авторов, где найдутся письма, собрание коих было бы очень полезно издать.}.
          V. Главный инквизитор в согласии с верховным советом назначил квалификаторами по делу Ариаса различных богословов, которым вручили донос Кастро и его апологию, ответ обвиняемого и два сочинения Эстрады и Чакона. Главным цензором был Хуан де Мариана, иезуит, слывший за очень сведущего в восточных языках и в богословии. Этот выбор (в котором иезуиты принимали большое участие) заставил их думать, что Ариас не устоит. Мариана сознается, что до своего назначения квалификатором он старательно прочел труд Ариаса, чтобы быть в состоянии судить о нем. Тем не менее этот иезуит (твердый характер которого никогда не изменял ему) не оправдал надежд своего ордена. Он заявил, что антверпенская многоязычная Библия содержит погрешности и неточности, и указал их самым подробным образом, но не мог все же удержаться от признания, что они имеют мало значения и что ни одна не заслуживает богословской отметки; ввиду этого он не находит достаточной причины для запрещения этого труда; наоборот, есть основание надеяться, что чтение его принесет большую пользу. Это суждение Марианы было причиной того, что совет инквизиции высказался в пользу Ариаса, который скоро узнал, что выиграл процесс и в Риме. Филипп II имел настолько благоприятное мнение о Монтанусе, что в тот момент, когда его дело находилось в руках инквизиторов (1577 г.), поручил ему пересмотреть и привести в порядок королевскую библиотеку в Эскуриале, а также возобновить эту работу через два года, когда библиотека сделает новые приобретения. Иезуиты не простили своему собрату его непокорности и твердости, проявленных им против духа своего общества. В дальнейшем мы увидим, что они сделали его жертвой инквизиции.
          VI. Доктор дон Диего Собаньос, ректор университета в Алькала-де-Энаресе, богослов третьего созыва Тридентского собора, не удовольствовался подачей благоприятного мнения о катехизисе Каррансы: своим влиянием на богословов этого университета он способствовал одобрению ими этого труда. Его процесс начался перед инквизицией Вальядолида; выставили его суждение о катехизисе, суждение богословов и письмо, которое он написал архиепископу 23 марта 1559 года, найденное в бумагах прелата. Он был присужден к денежному штрафу с предупреждением и освобожден от церковных наказаний, которые навлек на себя (как говорили) одобрением погрешностей катехизиса.
          VII. Диего Лайнес, родом из местечка Альмасан, в епархии Сигуэнсы, второй генерал иезуитского ордена с 1556 года, года смерти его основателя св. Игнатия, до 1565 года, когда он сам умер, был оговорен перед инквизицией, как заподозренный в лютеранстве и в ереси, иллюминатов. Педро де Рибаденейра писал из Рима 1 августа 1560 года отцу Араосу, своему товарищу, и жаловался на то, что "некоторые члены испанской святой инквизиции, только что приехавшие в Рим и посланные главным инквизитором Вальдесом по делу архиепископа Толедского, говорили с меньшей осторожностью, чем подобает лицам, связанным клятвой, распуская слух, будто их генерал поражен свирепствовавшей тогда заразой; если бы даже это обвинение было обосновано, то осторожность ведь налагает долг молчания, потому что речь идет о человеке, который в значительной степени участвовал в работах собора, притом о человеке, которого папа особенно выделял и к которому относился с большим уважением". Далее Рибаденейра указывал, что для архиепископа Вальдеса не могло быть ни почетным, ни полезным, чтобы его подчиненные и эмиссары говорили о таком человеке с легкомыслием, поскольку все должны были думать, что они только повторяют слышанное ими от своего начальника. Иезуиты не простили Вальдесу преследования их генерала и способствовали отрешению его от должности в 1566 году. Диего Лайнесу, пребывавшему постоянно в Риме, удалось отклонить юрисдикцию инквизиторов Испании.
          VIII. Брат Хуан де Регла, иеронимит, бывший духовником Карла V, провинциалом своего ордена в Испании и соборным богословом во время второго созыва Тридентского собора, был арестован по приказу инквизиции Сарагосы, по оговору иезуитов, как подозреваемый в лютеранстве. Он отрекся от восемнадцати тезисов, был оправдан и подвергся епитимье. Вследствие этого он питал непримиримую ненависть к иезуитам и распространял копии письма, которое ему написал из Саламанки епископ Мельхиор Кано 21 сентября 1557 года. В нем было сказано, что "иезуиты - иллюминаты и гностики [61] XVI века; что Карл V хорошо их знал и что Филипп II узнает их позднее". Это последнее обстоятельство заставило брата Габриэля Паласио, монаха реформированного цистерцианского ордена, в письме, которое он писал 16 марта 1558 года доктору Торресу, профессору в Сигуэнсе, бывшему затем епископом Канарских островов, сказать, как он был удивлен тому, что человек, присужденный инквизицией к наказанию и принужденный отречься от восемнадцати тезисов {Письмо Кано поместил Сьенфуэго в Жизни св. Франсиска Борхи. Кн. 4. Гл. 15; письма Паласио и брата Луиса Эстрады в неизданном сочинении, составленном иезуитом Педро Рибаденейрой, озаглавленном Слава и триумф общества Иисуса, полученные в гонениях на него ("Glorias У Triumfos de la Compagnia de Jesus, conseguidos ensus persecuciones"); оно сделалось собственностью дома Рамона Кабреры, испанского священника, столь же достойного уважения своими большими познаниями, сколь враждебного предрассудкам.}, злоупотребляет влиянием духовника Его Величества.
          Не могу разделять удивления Габриэля Паласио при виде доносов, которые брат Хуан де Регла сделал добровольно, не будучи вызван на суд инквизицией Вальядолида, 9 и 23 декабря 1558 года против архиепископа Каррансы, потому что эти доносы достаточно ясно доказывают, что Хуан де Регла был завистлив и не желал разбираться в истинности фактов. С другой стороны, известно, что Регла был человек большого таланта, но с характером, склонным к интриге, и со времени своей опалы вдался в лицемерие и ханжество. Этим он достиг того, что стал духовником Карла V и даже Филиппа II (по крайней мере, по жалованью и почестям) после того, как был наказан по подозрению в лютеранстве.
          IX. Брат Франсиско де Вильальба, иеронимит из Монтамарты, уроженец Саморы, был одним из богословов второго созыва Тридентского собора и проповедником двух государей, Карла V и Филиппа II. Толедская инквизиция привлекла его к суду как заподозренного в лютеранстве; ему приписывали также происхождение от евреев. Он напутствовал императора в последние минуты жизни и произнес нагробную речь. Некоторые из его слушателей заявили, что у них волосы встали дыбом от его слов. Филипп II часто советовался с ним и изъявлял почтение к его советам, выраженным письменно. Другие монахи его ордена не могли без зависти видеть расположение, которым он пользовался у короля. Они прибегали к клевете, верному средству доносчиков, представив несколько тезисов, которые казались лютеранскими, и приписав их Вильальбе. С другой стороны, среди монахов его ордена пустили слух, будто он принадлежит к еврейской расе, по крайней мере по материнской линии. Собрался капитул ордена; был поднят вопрос о лишении его некоторых льгот, присвоенных королевским проповедникам, и эта мера была бы предпринята, если' бы Филипп (предуведомленный об этом) не воспретил ее. Генерал и член капитула предприняли исследование генеалогии Вильальбы и открыли, что он происходит от старинных христиан, без примеси крови еврейской или мавританской или лиц, наказанных инквизицией. Протекция, публично оказанная Вильальбе королем, привела к тому, что его враги не смогли так быстро, как желали, добыть свидетелей, в которых они нуждались для установления достоверности факта ереси, что не позволило инквизиторам арестовать его до более полного осведомления. Между тем Вильальба умер в монастыре Экскуриала [62] в 1575 году, сохранив за собой среди добросовестных испанцев репутацию хорошего монаха и безупречного католика {См.: Франсиско Сантос. История Св. Иеронима. Ч. IV. Кн. 3. Гл. 42.}.
          X. Брат Мигуэль де Медина, францисканец, был приглашен в качестве богослова на третий созыв Тридентского собора. Уроженец Беналькасара, он был членом коллегии Св. Петра и Павла в университете в Алькала-де-Энаресе и настоятелем францисканского монастыря в Толедо. Он умер 1 мая 1578 года в секретной тюрьме инквизиции этого города до рассмотрения дела по подозрению его в исповедании учения Лютера. Это обвинение возникло из-за большого уважения, которое Медина оказывал богословским трудам монаха своего ордена Джованни де Феро. Некоторые из этих работ он напечатал в Алькала-де-Энаресе, приложив к ним примечания и поправки. В их числе были: Толкование на Евангелие от Иоанна и на его соборное Послание, Толкование на Послание св. Павла к Римлянам, которое уже было напечатано вне Испании со множеством ошибок, и Проблемы Священного Писания, опубликованные Франческо Джордже из Венеции. На эти труды поступил донос в инквизицию. Верховный совет выпустил 30 октября 1567 года циркуляр, предписывавший всем трибуналам инквизиции позаботиться об их аресте в подведомственных округах. 16 августа 1568 года он издал новый циркуляр, предписывавший аналогичную меру относительно Толкования на Екклезиаст того же автора. Брат Мигуэль де Медина взялся защищать его учение и опубликовал Апологию трудов брата Джованни де Феро. Это произведение возбудило много толков. Мигуэль, считавший нужным разъяснить свои взгляды, высказал много подозрительного и был арестован. Он умер в тюрьме святого трибунала после четырехлетнего заключения. Произведения его и брата Джованни де Феро были запрещены до исправления их. Эта мера побудила кардинала Кирогу, главного инквизитора, внести Апологию Медины в Индекс, опубликованный им в 1583 году. Николас Антонио поместил в своей Испанской библиотеке заметку о некоторых других трудах Медины, уверяя, что Медине удалось оправдаться по тезисам своего учения. Это утверждение неточно, так как Медина был объявлен заподозренным. Его виновность или невиновность являются спорными: его произведения были осуждены, он сам подпал бы под отречение и получил бы предупреждение, если бы смерть не прервала начатого процесса.
          XI. Брат Педро де Сото, доминиканец, духовник Карла V и первый богослов папы Пия IV на третьем созыве Триде нт-ского собора, в 1560 году, был привлечен к суду инквизиторами Вальядолида как заподозренный в лютеранстве. Это подозрение было основано на показаниях, данных некоторыми сообщниками Касальи, в частности брата Доминика де Рохаса; на благосклонном суждении брата Педро о катехизисе Каррансы в 1558 году; на письмах, писанных им к этому архиепископу 9 марта и 23 апреля 1553 года; на его попытках побудить брата Доминика де Сото взять назад его первое мнение о катехизисе и одобрить его; оно было основано также на защите этой книги и на том, что он говорил и думал на соборных комиссиях, которым было поручено рассмотрение дела. Педро де Сото не был арестован, потому что он умер в Триенте в 1563 году, во время первых формальностей по его процессу. Он был уроженцем Кордовы. Филипп II возил его в Англию для улаживания церковных дел. Николас Антонио дал заметку о его трудах.
          XII. Брат Доминик де Сото, доминиканец, профессор в Саламанке, присутствовал в качестве богослова на двух первых созывах Тридентского собора. Он имел большие познания в богословии, но история может осудить его за лживый характер и за отсутствие мужества; желая угодить сразу двум враждебным сторонам, он потерял уважение обеих. Я уже рассказал о его поведении в Севилье по отношению к доктору Эгидию, канонику-учителю этой церкви, избранному епископом Тортосы. Не более откровенно он поступил в деле его товарища по учению, архиепископа Толедского. Иквизиторы Вальядолида поручили ему рассмотреть и оценить катехизис Каррансы. Он отметил в качестве еретических, непристойных или благоприятствующих еретикам двести тезисов этой книги. Архиепископ, узнав об этом, написал в сентябре брату Педро де Сото, жалуясь на брата Доминика, и просил стать на его сторону и защитить его. Отсюда возникла переписка. Когда Карранса был арестован, в его бумагах нашли черновики писем Доминику и Педро де Сото; были еще найдены письмо по тому же делу к Луису де ла Крусу, мнение брата Доминика в пользу катехизиса и разные письма этого богослова от 14 и 30 октября, 8 и 20 ноября 1558 года, от 25 февраля и 23 июля 1559 года. Одно из них заслуживает особенного внимания - именно письмо от 20 ноября. В нем брат Доминик говорит об испытаниях, которые он претерпел от вальядолидских инквизиторов, и о насилии, учиненном над ним, чтобы принудить дать дурной отзыв о катехизисе Каррансы, хотя он признал его хорошим и согласным с здравым учением. Эти факты дали повод к его процессу; достоверно, что он был бы арестован и посажен в секретную тюрьму, но он умер 17 декабря 1560 года, когда его дело принимало серьезный оборот. Он догадывался об ожидавшей его участи, потому что его уже не приглашали в качестве квалификатора в процессах обвиняемых.
          XIII. Брат Хуан де Луденья, доминиканец, уроженец Мадрида, настоятель монастыря Св. Павла в Вальядолиде, автор нескольких полемических сочинений против лютеран (которые упоминает Николас Антонио в своей Библиотеке), был привлечен к суду вальядолидской инквизицией в 1559 году по подозрению в лютеранстве, поскольку одобрил катехизис Каррансы. Он не увидал тюрьмы святого трибунала, однако был приведен на заседание трибунала для заслушивания обвинений. Он оправдался, заявив, что наспех прочел это произведение, по доверию к учености и добродетели автора, и не открыл в нем никакого заблуждения в отношении догматики. Он был присужден к тайной епитимье, не имевшей в себе ничего унизительного. Эта предосторожность, скрывшая от общества весть о процессе, позволила ему участвовать в третьем созыве Тридентского собора в качестве заместителя епископа Сигуэнсы и проповедовать перед отцами этого знаменитого собрания в первое воскресенье рождественского поста 1563 года. Если бы Луденья имел безрассудство защищать свой отзыв, он неминуемо был бы присужден к суровому наказанию.


          Статья третья

    ДРУГИЕ АРХИЕПИСКОПЫ И ЕПИСКОПЫ



          К этой галерее епископов и богословов, членов собора, подвергшихся преследованию со стороны инквизиции, я присоединю список других прелатов, испытавших ту же участь, чтобы убедительно доказать, что тайна святого трибунала есть средство страшное, непреклонное и опасное даже для епископов, законных судей в деле веры со времени утверждения христианства. В этом списке отмечено одиннадцать архиепископов и двадцать восемь епископов {В действительности архиепископов шесть и епископов двадцать четыре; общее число - тридцать. (Примеч. ред.)}. Я составил его в алфавитном порядке.
          1. Абад-и-ла-Сьерра (дом Агостино), епископ Барбастро, брат главного инквизитора, архиепископа Силиврии, о котором буду говорить сейчас. На него донесли в Мадрид в 1796 году как на янсениста в связи с его перепиской с присяжными епископами Франции, которых поголовно обвиняли в янсенизме. Этот донос не имел никаких последствий. Вторично напали на него в Сарагосе в 1801 году. Доносчики обвинили его в том же; они припомнили его сношения с французскими епископами и вменили ему в преступление, что он соглашался на брачные льготы в силу королевского декрета 1799 года. Сарагосская инквизиция приказала произвести опрос свидетелей, чтобы установить истинность этого обвинения; однако дело не подвинулось дальше, может быть, вследствие частных писем какого-либо члена верховного совета, так как опыт доказал мне, что провинциальные инквизиторы имели привычку поддерживать дружескую переписку с некоторыми членами совета, не думая, что они этим нарушают тайну, в соблюдении коей они присягали, без сомнения, потому, что члены совета были связаны той же присягой. Они писали последним о важнейших процессах, которыми были заняты. Если подобное сообщение произошло, можно предположить, что член верховного совета написал инквизитору Сарагосы, что будет неудобно продолжать процесс, начатый против епископа Барбастро.
          2. Абад-и-ла-Сьерра (дом Мануэль) [63], архиепископ Силиврии в стране неверных (in partibus infidelium) [64], бывший епископ Асторги, главный инквизитор Испании по смерти дома Агостино Рубина де Севальоса. В 1794 году Карл IV велел ему покинуть должность и удалиться в Сопетран, бенедиктинский монастырь в четырнадцати милях к северо-востоку от Мадрида. Дом Мануэль имел проницательный ум и был весьма образован; его воззрения стояли на уровне просвещенности века. В 1793 году этот прелат велел мне представить ему план назначения ученых и честных критиков квалификаторами для отзыва о книгах и лицах. Это поручение явилось результатом нескольких наших бесед на эту тему. Познакомившись с принципами, на которых я основывал свою систему, он поручил мне изложить недостатки судопроизводства святого трибунала и предложить такое, которое было бы полезнее для религии и для государства. Когда этот прелат перестал быть главным инквизитором, один фанатичный монах донес на него самого как на янсениста. Правда, донос был отвергнут; если бы непроницаемая тайна, господствующая в секретариате трибунала, не поощряла к преступлению глупых и злых людей без всякого риска и опасности для них и к сведению не принимался бы ни один анонимный или псевдонимный донос, вероятно, имена многих лиц, отмеченных здесь, были бы вычеркнуты из реестров.
          3. Арельяно (дом Хосе Ксавье Родригес д'), архиепископ Бургоса и член чрезвычайного совета Карла III. Этот прелат составил много трудов по богословским принципам Сумм св. Фомы так, как они преподаются* доминиканцами, и против морали иезуитских авторов. Приверженцы последних и некоторые друзья инквизиции донесли в Мадрид на архиепископа Арельяно, пока он принимал участие в прениях совета. Его обвинили в янсенизме, потому что он исповедовал мнения, благоприятствующие светской власти; он не руководствовался в этих случаях внутренним смыслом и буквальным выражением булл, противоречащих его образу мыслей, и обнаруживал те же тенденции, когда возникал вопрос о защите пределов власти гражданской, королевской или епархиальной против святого трибунала, власть коего он крайне суживал. Инквизиторы не могли извлечь никакой выгоды из доноса, сделанного для того, чтобы погубить архиепископа Бургосского, потому что в доносе не было обозначено и формально выражено ни одного конкретного тезиса, прямо противоречащего религии или деятельности святого трибунала. В прежние времена инквизиторы, вероятно, не были бы так осторожны. Но не разумнее ли закрыть навсегда доступ всякому необоснованному доносу о преступлении ереси? И даже в этом случае почему бы не обязать точно указывать тезис, который противоречит учению?
          4. Буруага (дом Томас Саенс де). Он был архиепископом Сарагосы и членом чрезвычайного совета, созванного Карлом III. Он подвергался той же опасности, что и Арельяно.
          5. Мускис (дом Рафаэль де), уроженец Вианы в королевстве Наваррском. Он был подателем милостыни и проповедником королей Карла III и Карла IV, духовником королевы Марии-Луизы, жены последнего монарха, епископом Авилы и затем архиепископом Сайт-Яго. Он был замешан в деле дома Антонио де ла Куэсты, архидиакона Авилы, и его брата дома Херонимо де ла Куэсты, каноника-духовника того же собора. Для инквизиции больше ничего и не нужно было, чтобы начать против него процесс. О нем будет речь в главе XLIII. Этот прелат был одним из гонителей двух братьев. Документы его процесса были представлены Карлу IV. Этот государь признал интригу и присудил архиепископа к значительному штрафу и выговору, делающему ему мало чести. Так как инквизиторы не имели никакого интереса в утайке или подделке документов судопроизводства, то королю можно было видеть их полностью. Этот случай принадлежит к малому количеству тех, когда испанские короли приказывали представлять подлинные документы, составленные святым трибуналом. Правда, инквизиторы не преминули сказать, что министры злоупотребили своей властью, поскольку преувеличили объем своей юрисдикции, источник своей власти и сущность тайны, сопровождающей все их действия.
          6. Св Хуан де Рибера, архиепископ Валенсии и патриарх Александрийский, - см. главу XXX.
          7. Достопочтенный дом Фернандо де Талавера. Он был архиепископом Гранады. О его истории можно справиться в главах V.X, XIII и XXX.
          8. Достопочтенный дом Хуан де Палафокс, архиепископ Мексики, - см. главы XIII, XV и XXX.
          9. Акунъя (дом Антонио), епископ Саморы, начальник одной из кастильских армий, собранных народом для войны коммун против угнетения фламандцев, управлявших Испанией от имени Карла V. Этот государь желал, чтобы епископ и священники, участвовавшие в этой войне в качестве рядовых, были наказаны испанской инквизицией по подозрению в ереси, поскольку следовали кровожадному учению, противному духу кротости, преподанной и рекомендованной Иисусом Христом апостолам, и противоречащему идеям католической Церкви, установившей для священников, которые убивают, даже когда они делают это неумышленно и в целях самозащиты, каноническое наказание в виде лишения сана. Несмотря на этот справедливый довод, Лев X воспротивился тому, чтобы епископ Саморы и священники, его товарищи по оружию, были наказаны инквизицией. Он утверждал, что это дело явится истинным скандалом и вполне достаточно, если епископ будет судим в Риме, а священники - епархиальными начальниками (см. главу XIII). Какой пример для испанских священников, которые стали атаманами разбойников во время недавних смут в Испании под предлогом защиты независимости родины и прав своего законного государя! Почти все брали с собой своих наложниц; все без исключения были общественными ворами и оправдывали множество убийств, совершенных над французскими солдатами, встречавшимися поодиночке и беззащитными. Некоторые из этих священников убивали французов собственными руками. Однако советники Фердинанда VII дали ему понять, что не только не следует налагать наказания на этих священников - распутников и душегубцев, но их следует вознаградить, даровать им именья и отличия. Какая сумятица в мыслях! Но ведь св. Павел сказал: Иисус Христос вчера и сегодня тот же.
          10. Ариас д'Авила (Хуан), епископ Сеговии, брат первого графа де Пуньонростро, - см. главу VIII.
          11. Аранда (дом Педро д'), епископ Калаоры, председатель совета Кастилии при католических королях Фердинанде и Изабелле, - см. гл. VIII.
          12. Касас (дом Бартоломео де Лас), епископ Чиапы в Америке, - см. главу XXV.
          13. Картахена Американская. История епископа этого города, занимавшего кафедру в 1686 году, находится в главе XXVI.
          14. Клеман, епископ Версальский. Этот прелат находился в Испании, когда был еще только каноником и сановником кафедрального собора в Оксере, в то время как Карл III созвал чрезвычайный совет из архиепископов и епископов для рассмотрения дела иезуитов и некоторых других дел церковной администрации. Клеман находился в дружеских отношениях с графами Арандой, Флорида-Бланкой и Кампоманесом и с некоторыми епископами из этого совета. Он был оговорен перед инквизицией, как янсенист и враг святого трибунала. Подробности об этом французском духовном лице читатель найдет в главе XLII.
          15. Клименте (дом Хосе), епископ Барселоны, - см. главу XLII.
          16. Диас (дом Фроилан), избранный епископом Авилы, духовник Карла II, - см. главы XXVI и XXXIX.
          17. Эгидий (доктор Хуан), избранный епископом Тортосы, - см. главы XVIII и XXI.
          18. Гонсало (дом Викториан Лопес), епископ Мурсии и Картахены, - см. главу XLIII.
          19. Ла-Плана-Кастильон (дом Хосе де Ла-Плана), епископ Тарасовы. Он был членом чрезвычайного совета, созванного Карлом III. Инквизиторы отметили его как янсениста по тем же мотивам, что и Арельяно.
          20. Мендоса (дом Альваро де), епископ Авилы. Он происходил из дома графа Тендильи, маркиза де Мондехара, гранда Испании, двоюродного брата герцога Инфантадо. Он был отмечен в реестрах инквизиции как заподозренный в ереси вследствие нескольких показаний, данных свидетелями в процессе архиепископа Каррансы.
          21. Мендоса (дом Бальдассар) [65], епископ Сеговии и главный инквизитор в царствование Карла II и Филиппа V. Когда он отказался от своих обязанностей, инквизиторы занесли его имя в книгу заподозренных в ереси. О нем см. главы XXXIX и XL.
          22. Малина (дом Мигузль де), епископ Альбарасина и член чрезвычайного совета, созванного Карлом III. Его постигла та же участь, что и других членов совета, - см. статью Арельяно и главу XLII.
          23. Палафокс (дом Антонио), епископ Куэнсы при Карле IV. Брат его граф де Монтихо был грандом Испании, - см. главу XLIII.
          24. Тавира (дом Антонио де), раздаятель милостыни и проповедник при дворе королей Карла III и Карла IV, епископ-настоятель Уклеса в военном ордене Сант-Яго, затем последовательно епископ Канарских островов, Осмы и Саламанки, - слава испанской церкви, слава испанской нации, слава национальной литературы, - был отмечен, как янсенист. О нем см. главы XXV, XXVI и XLII.
          25. Торо (дом Хосе Фернандес де), епископ Овиедо при Филиппе V, - см. главу X.
          26. Торо (дом Габриэль де), епископ Ориуэлы, член чрезвычайного совета, созванного Карлом III. Он был отмечен как сторонник янсенизма, - см. статью "Арельяно" и главу XLII.
          27. Трехо (дом Антонио де). Он был епископом Мурсии и Картахены при Филиппе IV и в 1622 году подвергся ужасному обращению со стороны инквизиторов, без малейшей видимости правосудия, - см. о нем главу XXVI.
          28. Вальнарсель (дом Висенте де), епископ Вальядолида. Он был присужден к уплате штрафа и к получению выговора по случаю процессов Антонио и Геронимо де ла Куэста, каноников Авилы, за участие в заговоре против этих двух братьев, - см. статью "Мускис" и главу XLIII.
          29. Вальядолид (епископ) в 1640 году - см. главу XXVI.
          30. Вирусе (дом Антонио де), проповедник Карла V, епископ Канарских островов, был обвинен в лютеранстве, - см. гл. XIII и XIV.


          Глава XXX

    ПРОЦЕССЫ, ВОЗБУЖДЕННЫЕ ИНКВИЗИЦИЕЙ ПРОТИВ НЕКОТОРЫХ СВЯТЫХ И ДРУГИХ

    УВАЖАЕМЫХ ЛИЧНОСТЕЙ ИСПАНИИ


          Статья первая

    СВЯТЫЕ



          I. Ни одно обстоятельство, изложенное в Критической истории испанской инквизиции, не доказывает лучше всего изъянов и гнусности этого трибунала, как то, что произошло с некоторыми святыми и другими личностями, уважаемыми испанской Церковью. Хотя в летописях нет ни одного примера окончательного осуждения, произнесенного против них святым трибуналом, тем не менее нельзя не констатировать несправедливости существовавших законов. Инквизиция может довести невинность и добродетель до ужасных стонов в застенках под тяжестью позора с момента, когда на человека поступает донос, до того времени, когда донос признается лживым и когда обнаруживаются коварство или недостаточность мотивов для признания еретиком человека, чье правоверие неоспоримо.
          II. Если бы дела, подведомственные инквизиции, велись так же, как и в других судах, и обвиняемые содержались в обыкновенных тюрьмах, истина не замедлила бы обнаружиться, сознание судей было бы просвещено как самим обвиняемым, так и свидетелями, чьи показания могли бы послужить к выяснению в благоприятном смысле фактов, явившихся материалом для процесса; тогда дело нередко даже не доходило бы до задержания оговоренного лица. В самом деле, если бы инквизиторы не обязывались присягою хранить тайну, они говорили бы свободно, без затруднений каждый раз, когда считали бы это нужным, и говорили бы с людьми, которые могли бы их просветить; из живой речи, из обмена письмами, сообщениями или даже из личных бесед с заподозренным они узнали бы гораздо больше, чем из предательского и комбинированного допроса.
          III. Напрасно говорят, что эта система облегчила бы виновным возможность бегства и ни один из них никогда не попал бы в руки инквизиции. Я отвечу, что не считаю бегство несчастьем; я был бы рад этому, если бы был членом инквизиции, потому что при самоосуждении еретика на вечное изгнание цель, предположенная инквизицией, была бы фактически достигнута, при этом обвиняемый зачастую налагал бы на себя более тяжелое наказание, чем то, которое он боялся получить от трибунала. Впрочем, признано, что существенным принципом христианской политики, наиболее согласным с божеским и естественным законом, считается скорее устранение возможности безнаказанности виновных, чем наказание невинных. Законы святого трибунала при страшной гарантии, которую дает им тайна, имеют последствия диаметрально противоположные, так как они дают преимущество такой системе судопроизводства, которая не только делает невиновного виновным, но и сводит почти всегда на нет защиту обвиняемых перед судом, лишает обвиняемого возможности защищаться; даже в том случае, когда истине удается пробиться через множество препон, ее торжество слишком медленно, и узник уже много претерпел, если не умер в оковах, как донья Хуанна де Бооркиа, или как жертвы, сожженные в Вальядолиде, или, наконец, как многие другие невиновные {См. гл. XXI и XXIV.}.
          IV. Мы видели выше, что произошло с домом Фернандо де Талаверой, первым архиепископом Гранады; с достопочтенным Хуаном д'Авилой, прозванным Апостолом Андалусским; с св. Иоанном Божиим, основателем конгрегации братьев милосердия {См. гл. X, XIV и XVIII.}. Мы узнаем о других святых, которые также стали жертвами инквизиционной системы. Мы начнем с св. Игнатия Лойолы, как с одного из первых. На него поступил донос в вальядолидскую инквизицию. Пока судьи собирались его арестовать, он покинул Испанию, переехал во Францию, затем в Италию и прибыл в Рим, где был судим и оправдан после того, как был оправдан и в Испании судебным приговором генерального викария епископа Саламанки. Мельхиор Кано, мнения коего о иезуитах мы изложили {См. гл. XXIII.}, составил в 1548 году при жизни св. Игнатия труд, не увидавший печати, под заглавием Суждение об ордене иезуитов. "Я предполагаю, - пишет он, - говорить об основателях этого общества; оно имеет генералом некоего Иньиго, который скрылся из Испании, когда инквизиция решила его арестовать, как еретика секты иллюминатов. Он отправился в Рим и пожелал судиться у папы. Так как никто не явился для его обвинения, он был объявлен непричастным к делу, и обвинение было снято"{Оговорка, помещенная Альфонсом де Варгасом из Толедо в четвертку в латинском труде, напечатанном в 1636 году под заглавием Донесение королям и христианским государям о политических хитростях и софизмах, употребляемых иезуитами для достижения всемирного владычества. Гл. 7. С. 22.}.
          V. Настоящее имя святого было Иньиго. Иезуит Иоганн Евсевий Ниремберг, который в истории родоначальника своего ордена захотел воспроизвести чудо св. Иоанна Крестителя, неправильно утверждает, что в то время, когда родители Лойолы не знали, какое имя дать ему при крещении, новорожденный заговорил и сказал: "Мое имя - Игнатий". Это имя, согласно Нирембергу, означает "мечу огонь" (ignern iacio), с намеком на то, что в будущем он должен был возжечь в душах огонь божественной любви. Имя Игнатий было затем сохранено его учениками - по причине ли вышеуказанной аналогии, или по другому, неизвестному нам мотиву. Многих коробило от принятия последователями Игнатия имени Общества Иисуса; оно было слишком нескромным; вот почему говорили, что имя иньигистов лучше подходило бы к ним.
          VI. Верно, что св. Игнатий был арестован в Саламанке в 1527 году по приказанию генарального викария этой епархии как фанатик и иллюминат; он вернул себе свободу только через двадцать два дня. Ему было предписано воздерживаться в проповедях от квалификации смертных и отпустительных грехов, пока он не изучит богословия в течение четырех лет, - условие, довольно тяжелое для Игнатия, которому было тогда тридцать шесть лет. Правда также, что вальядолидские инквизиторы, узнав о пребывании в тюрьме святого, предписали составить опрос о делах и речах, на основании которых он признан иллюминатом. Отсюда позволительно вывести заключение, что он не избег бы секретной тюрьмы Вальядолида и пострадал бы как жертва до момента обнаружения его невиновности, если бы не положил конца следствию.
          VII. Но неверно, вопреки свидетельству Кано, что Игнатий покинул Испанию, чтобы избегнуть приговора. Скорее, по-видимому, он привел тогда в исполнение план путешествия в Париж для изучения богословия в Сорбонне. Смирение святого было так велико, что, будучи оговорен вторично в этом городе перед апостолическим инквизитором Матье д'Ори, доминиканцем, как фанатик и иллюминат, он не только не ускользнул, как поступил бы виноватый, но отдался в его руки и без труда доказал свое правоверие.
          VIII. Неверно и то, будто бы Игнатий находился в это время в Риме, потому что мы встречаем его в Париже еще в 1535 году; а затем он вернулся в Испанию, где пробыл год без всяких тревог, хотя много проповедовал в провинции Гипускоа, в Наварре, в Новой Кастилии и в королевстве Валенсии. Отсюда он переехал в Италию, сначала прибыл в Болонью, а затем в Венецию, где был оговорен в третий раз, как еретик, но без всяких последствий, так как добился оправдания у папского нунция и вскоре в том же городе получил священный сан. Игнатий прибыл в Рим только в 1538 году.
          IX. Не лучше обстоит дело с доказательством того, что мотивом его оправдания в Риме было отсутствие обвинителей; ведь каждый преступник может быть преследуем официальным должностным лицом, предан суду и наказан. Правда, в Риме тогда еще не было особого трибунала инквизиции, но обыкновенные судьи могли расследовать преступление ереси, как и другие проступки, и был прокурор, который выдавал преступников властям. Здесь св. Игнатию предстояло быть еще раз оговоренным. Донос к Бенедикту Конверсино, губернатору Рима, поступил от испанца по имени Наварро. Доносчик показал, будто Иньиго был обвинен и изобличен во многих ересях в Испании, Франции и Венеции, и даже обвинил его во многих других преступлениях. Однако трое назначенных по этому делу судей признали его невиновность и оправдали его. Это были: Фриас, генеральный викарий Саламанки, Ори, парижский инквизитор, и Нигуранти, папский нунций в Венеции, которые, к счастью для св. Игнатия, находились тогда в Риме. Доносчик был изгнан навсегда, а три испанца, поддерживавшие его показания, были присуждены взять свои слова обратно.
          X. Таким образом, епископ Мельхиор Кано был плохо осведомлен, когда писал десять лет спустя, будто Иньиго был оправдан за неименением обвинителя. Святой был невиновен, и это его спасло. Но он наверняка не избег бы инквизиции, если бы происшествие в Саламанке случилось в Вальядолиде; он, может быть, погиб бы там от последствий гибельной тайны. Если эту тайну можно было бы упрекать лишь за четыре процесса против св. Игнатия Лойолы, то ее и тогда следовало бы уничтожить; ведь нельзя забывать, что все четыре раза истина невиновности Игнатия торжествовала исключительно благодаря публичности его процессов.
          XI. Св. Франсиско де Борха, ученик св. Игнатия и третий генерал его ордена, наследовал Лайнесу в 1565 году и умер в 1572 году. Он был преследуем вальядолидской инквизицией, как и два его предшественника. Он был четвертым герцогом Гандиа, грандом Испании первого класса и кузеном короля в третьей степени по своей матери Хуанне Арагонской, внучке католического короля.
          XII. Желание посвятить себя Богу привело его к отречению от мира. Он принял духовный режим истинных учеников св. Игнатия. Добродетели, обнаружившиеся в его поведении, и усердие к спасению душ привлекли к нему множество лиц, обращавшихся с вопросами о христианской жизни. Для ответа на них и для пользы этого дела он доставал себе все сочинения и книги, которые ему советовали приобрести, как годные для назидания его самого и ближних. Этот образ действий снискал ему уважение здравомыслящих людей, но был дурно истолкован другими из-за почтения, которое Франсиско оказывал некоторым трудам.
          XIII. В 1559 году инквизиция возбудила процесс против нескольких лютеран, которых она приговорила к сожжению или к епитимье. Некоторые из этих еретиков, думая оправдаться при помощи учения Франсиско де Борхи, добродетель коего была хорошо известна, передали некоторые речи и действия этого отца, верившего, подобно им, в оправдание души верою в страдания и смерть Иисуса Христа. К этому они прибавляли для подкрепления своей защиты авторитет некоторых мистических трактатов. Среди его невольных гонителей оказался брат Доминик де Рохас, доминиканец, его близкий родственник. Против него воспользовались прежним доносом на его Трактат о подвигах христианина, составленный им, когда он еще был известен в миру под именем герцога Гандиа.
          XIV. Эта книга и толки Мельхиора Кано и доминиканцев повели к обвинению де Борхи в пособничестве ереси иллюминатов. Молва об этом деле достигла Рима благодаря стараниям эмиссаров главного инквизитора Вальдеса, занятого тогда процессом архиепископа Толедского. Это доказывается письмом иезуита Педро Рибаденейры, адресованным в августе 1560 года его собрату Антонио Араос, бывшему в Риме. Я привел его, говоря об отце Лайнесе, втором генерале Общества Иисуса. Автор письма говорил, что слуги испанской инквизиции уверяют, будто отец Франсиско де Борха проникнут заразой, господствующей в мире. Этим словом автор обозначает ересь Лютера.
          XV. Говоря о иезуитах Лайнесе, Борхе, Рибаденейре и некоторых других известных в то время личностях, епископ Мельхиор Кано в 1557 году следующим образом характеризовал распространившуюся среди них ересь иллюминатов: "Я утверждаю (и это - правда), что они - иллюминаты и пагубные люди, которых дьявол столько раз вводил в ограду церкви со времени гностиков до наших дней; они существовали со времени - ее возникновения и до последних времен. Всем известно, что Бог благоволил просветить на этот счет Его Величество императора. Когда наш государь вспомнит, как Лютер начал свою работу в Германии, и примет в соображение, что искра, которую считали возможным игнорировать, произвела пожар, против коего бесплодны все усилия, он признает, что происходящее теперь среди этих новых людей (иезуитов) может стать таким великим злом для Испании, что императору и нашему королю, его сыну, будет не под силу смирить это зло, когда они этого пожелают" {Это письмо было опубликовано иезуитом кардиналом Свенфугос в Жизни св. Франсиско Борхи. Кн. 4. Гл. 15. 2.}.
          XVI. Выдающиеся добродетели и незапятнанная вера св. Франсиско должны были бы внушить другое представление о нем, чем то, какое имели епископ Кано и другие его враги. Однако ни заслуги, ни положение близкого родственника короля не спасли бы его от тюрьмы Вальядолида, если бы он не отправился в Рим, как только узнал, что процесс начался и что враги желают схватить его. Он избег инквизиции, но со скорбью видел, что его произведение дважды попало в Индекс - в 1559 и в 1583 годах.
          XVII. Если бы трибунал испанской инквизиции относительно св. Франсиско де Борхи подражал поведению трибуналов Франции, Венеции и Италии по отношению к св. Игнатию, его ученик, подобно учителю, потребовал бы суда, и его невиновность была бы признана. Но тайные формы инквизиционного судопроизводства наносят чести обвиняемых тем более опасные удары, что пребывание в тюрьме святой инквизиции порождает на их счет предубеждения, которые ничто впоследствии не может уничтожить. Если бы испанские инквизиторы, получая добровольные признания еретиков, принимали жалобы подсудимых, требующих суда, как в других трибуналах, где путь состязаний открыт для обвиняемых, мы бы увидели, что св. Франсиско, сильный в чистоте помышлений и уверенный в своей невиновности, просил бы публичного суда и требовал бы, чтобы было законно установлено то, в чем его обвиняли.
          XVIII. Но инквизиция - не трибунал, от которого можно ожидать подобной гарантии. Требование Борхи не было бы принято, и в стенах своей тюрьмы он не узнал бы ответа на свою просьбу. В то время как в первом случае судебная власть собирает через следователей факты для разъяснения дела, во втором случае инквизиторы ведут процесс так таинственно, что они, по-видимому, менее заняты установлением истинности фактов, чем подтверждением молвы и сплетен, господствующих среди мирян. Дело идет согласно инквизиционному формуляру. Этот метод наиболее пригоден для осуждения никогда не существовавших преступлений и наименее благоприятствует свидетелям, показывающим в пользу обвиняемого. Если в результате тайного осведомления подозрение в ереси подтверждается, обвиняемый, требовавший суда, вместо всякого ответа заключается в секретную тюрьму, так как судьи не могут освободиться от точного исполнения указов. Несчастная страна, где даже святые, узнав о дифамации, которая висит над их головой, и убежденные, что незапятнанная репутация необходима для воздействия их примеров и их учения, не могут, однако, обезоружить клевету перед судьями, не прослыв еретиками и не претерпев всех ужасов тюрьмы, где неизвестность будущего еще более усиливает страдания.
          XIX. Блаженный Хуан де Рибера, патриарх Антиохийский, также был обвинен перед инквизицией Валенсии, когда он занимал архиепископскую кафедру этого города. Говоря по правде, к нему не применили никаких ограничений; с ним хорошо обходились инквизиторы. Но это не является доказательством в пользу трибунала, одно существование коего уже опасно, и эта опасность становится более или менее грозной, в зависимости от важности, придаваемой доносам, которые закон инквизиции позволяет толковать с наибольшей суровостью.
          XX. Хуан де Рибера был внебрачным сыном дона Педро Афан де Рибера, герцога д'Алькалы, маркиза Тарифы, графа Молареса, губернатора Андалусии, вице-короля Каталонии и Неаполя. В 1568 году он перешел с епископства Бадахоса на архиепископство Валенсии. Его жизнь была совершенно безупречна; удивлялись его безмерному милосердию и мужественному усердию в поддержке дисциплины духовенства; это возбудило ненависть плохих священников и грешников, распутство которых он старался пресечь. Они объединились и составили план погубить во что бы то ни стало его честь и хорошую репутацию, которою он пользовался.
          XXI. Декретом от 31 марта 1570 года Филипп II поручил ему ревизию университета Валенсии и преобразование некоторых частей его внутреннего распорядка {Дон Франсиско де Орти. Записки университета Валенсии. Гл. 8. Здесь помещен текст данного ему поручения.}. Архиепископ приступил к работе, но так не угодил некоторым докторам, что они составили против него заговор. Они набрали лжесвидетельства и искусно распространили их в городе и даже во всей Испании. Не довольствуясь попреками в происхождении, они расклеивали на улицах и публичных площадях сатирические и оскорбительные плакаты в течение целого года. Они сочинили позорящие пасквили и опубликовали брошюры с выборками из Священного Писания, применив их самым ехидным образом. Дело зашло так далеко, что один монах из их клики, проповедуя в одной из церквей Валенсии, молился от имени народа об обращении архиепископа и просил для него у Бога благодати озарения верою, чтобы он мог избежать вечного осуждения за публично совершенные грехи. Монах называл один грех за другим с неизменной старательностью и злостностью. Чтобы не упустить ничего, что могло бы опозорить прелата, его враги донесли на него инквизитору как на еретика, фанатика и иллюмината.
          XXII. Св. Хуан де Рибера, полный смирения, не жаловался никакому судье и не хотел требовать наказания своих клеветников. Но духовный прокурор, узнав, что некий Онуфрий Гасет, член городского духовенства, был главным зачинщиком этой интриги, счел долгом донести на него наместнику и генеральному викарию архиепископа, утверждая, что эта вольность, до сих пор безнаказанная, клонится к подрыву авторитета церковной власти, к большому вреду для дисциплины и даже к соблазну верных, которые сочтут себя покинутыми, находясь под руководством такого пастыря. Священник Гасет был изобличен и посажен в тюрьму по каноническому приговору. Архиепископ не одобрил этой меры. Ему казалось неправильным, что судья его собственного дома расследовал уголовное дело, которое касалось оскорблений, нанесенных его особе, и он желал бы, чтобы для устранения всякого подозрения в пристрастии дело было передано инквизиторам Валенсии, так как злоупотребление текстом Священного Писания в опубликованных против него пасквилях было так велико, что обнаруживало в их авторах убеждения, противные почтению к священным книгам, и, следовательно, ставило их под юрисдикцию инквизиционного трибунала.
          XXIII. Св. Хуан де Рибера сообщил о своем намерении кардиналу Эспиносе, главному инквизитору, который приказал трибуналу Валенсии продолжить процесс. Инквизиторы уже начали предварительное следствие против архиепископа по сделанному на него доносу. Были свидетели, которые подтверждали его. Этому не следует удивляться, так как всякий доносчик намечает в качестве свидетелей для подтверждения своего показания людей, преданных его партии. Хотя донос священника Гасета был мотивирован, дело вдруг приняло неожиданный оборот. Вместо обычных форм проведения следствия главный инквизитор велел прочесть во всех церквах Валенсии декрет, которым предписывалось каждому мирянину доносить на лиц, употребляющих некстати и к соблазну народа места из Священного Писания, а также на пособников, соучастников и одобрителей такого поступка, под угрозой верховного отлучения, как виновных в непослушании, если они не донесут на преступников. Стали поступать доносы, и вскоре инквизиторы велели арестовывать священников и мирян. Дело велось в том же порядке, как по предмету веры; обвиняемых оставляли в неведении относительно имен свидетелей под предлогом, что они скомпрометировали могущественных лиц в городе, со стороны которых можно было опасаться актов мести. Уже несколько обвиняемых были осуждены, а другие ожидали этого, когда прокурор святого трибунала заявил, что возникли сомнения относительно компетенции инквизиторов и он считает необходимым снестись обо всем с римской курией; прокурор далее прибавил, что папа успокоит сомнения, одобрит уже сделанное и позволит трибуналу продолжать судопроизводство или, наконец, прикажет, что ему будет угодно.
          XXIV. Трибунал одобрил это предложение, и папа Григорий XIII издал 17 июля 1572 года бреве, в котором было передано все вышесказанное и дано полномочие главному инквизитору и провинциальным инквизиторам произносить приговоры по делам, о которых шла речь, а также по связанным с ними обстоятельствам. В то же время папа санкционировал все сделанное инквизиторами, равно как и формы ведения процессов. Инквизиторы, сообразуясь с апостолическим бреве, приговорили нескольких обвиняемых: одних - к телесным наказаниям, других - к штрафам. Если они не обнаружили большой суровости, то это, по их словам, было сделано из уважения к архиепископу, который ходатайствовал о прощении виновных; он не желал, как сам заявил, чтобы кто-либо был наказан за причиненное ему зло. Такое расположение со стороны прелата не должно нас удивлять: он был чрезвычайно кроткого нрава и имел тонкую и нежную душу {Эскрива. Жизнь достопочтенного [теперь блаженного] Хуана де Риберы. Гл. 4.}.
          XXV. Однако и тут нельзя было одобрить тайну, скрывающую имена свидетелей во время судопроизводства. В обыкновенных уголовных трибуналах часто видят герцогов, графов и других высокопоставленных людей, которым после допроса и обвинительного акта прокурора предъявляют подлинные документы процесса, причем жизнь свидетелей, давших показания на тайном следствии, не подвергается ни малейшей опасности, хотя показания обычно возобновляются в ходе судопроизводства, которое юрисконсульты называют пленарным заседанием. Все основательно убеждены, что свидетели находятся под покровительством закона и что всякое покушение на их личность будет приписано обвиняемым.
          XXVI. Св. Тереза Иисусова, одна из самых знаменитых в Испании по своим дарованиям женщин, была обвинена перед севильской инквизицией. Она не была посажена в тюрьму, потому что судопроизводство было приостановлено после предварительного следствия, но она испытала большую душевную травму. Родившись в Авиле в 1515 году, она вступила в монастырь кармелиток [66] в этом городе. Режим его был многократно смягчен разрешениями, дарованными римской курией. Св. Тереза составила план его реформирования; получив разрешение основать несколько монастырей для монахинь, которые пожелают принять преобразование, она привела в исполнение реформу в новом монастыре Св. Иосифа в Авиле. Святой было тогда сорок шесть лет; из них двадцать шесть она провела в монашестве. К тревогам, нарушающим спокойствие ее жизни, надо причислить угрозу стать жертвой доноса по подозрению в ереси вследствие ее видений, плохо понятой набожности и воображаемых откровений. Св. Тереза не потеряла, однако, мужества и рассказывала впоследствии: "Это дело явилось для меня источником новых милостей, и я признаюсь, что оно не только не внушало мне чувства страха, но несколько раз заставляло смеяться над тем, что происходило; я отлично чувствовала в глубине души, что в деле веры я руководствуюсь предписаниями католической религии, я готова скорее тысячу раз претерпеть смерть, чем действовать или говорить против одной из истин, преподанных нам Церковью. Я убеждала моих дев совершенно успокоиться и говорила им, что преследование меня со стороны инквизиции не было бы большим несчастьем: если бы я действительно была виновна, я бы сама выдала себя; если же, напротив, все опубликованное - ложь, Бог возьмет на себя мою защиту и повернет дело в мою пользу. Я говорила об этом доброму отцу-доминиканцу; он так сведущ в этих вопросах, что я могла сослаться на него {Здесь подразумевается отец Ваньес, известный в свое время как человек ученый и добродетельный.}. Я беседовала с ним о своих видениях, о своей манере молиться и о великих милостях, дарованных мне Господом. Я объяснялась с ним со всей серьезностью, на которую я способна, и просила его испытать меня и сказать, если он находит в моем поведении что-либо противное Священному Писанию. Он меня сильно успокоил; мне кажется, что эти беседы были не бесполезны для доброго монаха, потому что, хотя он сильно преуспел в благодатной жизни, впоследствии предался молитве с еще большим тщанием {Жизнь св. Терезы. Гл. 33.}.
          XXVII. До сих пор св. Терезе только угрожали. Покинув Авилу для основания монастырей в Медина-дель-Кампо, Малагоне, Вальядолиде, Толедо, Пастране, Саламанке, Сеговии и Беасе, 26 мая 1575 года она в шестидесятилетнем возрасте прибыла в Севилью, где ей пришлось перенести больше огорчений, чем в Авиле. Сестры {Эти сестры были: Изабелла де Сан-Франсиско, Мария де Сан-Хосе, Мария де Санто-Эмпириту, Изабелла де Сан-Геронимо, Элеонора де Сан-Габриэль и Анна де Сан-Альберто.}, которые, приняв реформу, решили проводить св. Терезу и помочь ей основать монастыри в Севилье, Сарагосе и других местах, также стали жертвами этого нового гонения. Стараниями святой реформа уже была введена среди монахов ее ордена, и в 1568 году она основала монастырь Дуруэло, из которого несколько монахов было потом послано для основания новых монастырей. В их числе были Хоронимо Грасиан и Амбросио де Мариано, ученик св. Терезы. Севильский монастырь был основан первым, в 1573 году. Через два года св. Тереза в том же городе открыла обитель для кармелиток. Здесь одна послушница подняла бурю. Нравы этой девицы были чисты, но она отличалась непокорным нравом. У нее был желчный темперамент и меланхолический характер. Ей нравилось самой придумывать благочестивые упражнения и епитимьи, которые она предпочитала действиям, налагаемым на нее общим правилом. Св. Тереза, желавшая внушить своим монахиням дух послушания и смирения, который является душою всякой монастырской общины, не встречая покорности в послушнице, сочла необходимым смирять ее во многих случаях, чтобы укротить этот непокорный и горделивый характер. Но усилия остались бесплодны, так что настоятельница была принуждена удалить ее из монастыря.
          XXVIII. Девица, пораженная некоторыми набожными приемами, которые она видела в монастыре, вообразила, что монахини находятся под властью демона. Одна статья правил обязывала каждую монахиню раз в месяц исповедоваться в присутствии всей общины в каком-либо из своих прегрешений. Послушница приняла этот акт смирения за настоящее таинство исповеди и сообщила об этом инквизиции. Епископ Тарасовы дон Диего Иенес {Иенес. Жизнь св. Терезы. Кн. 2. Гл. 27.} говорит в Жизни св. Терезы, что это показание было подтверждено священником, который в течение некоторого времени был духовником монахинь и поведение коего было безупречно, но он был мизантроп, мелочный человек и невежда, поэтому не следует удивляться, что он сам ошибался в этом случае. Послушница рассказывала ему на свой лад все, что видела в монастыре, и он счел нужным ради славы Божией сообщить инквизиции. Он рассказывал об этом повсюду; вскоре монахини были очернены в глазах всех жителей. Кармелиты, не желавшие допускать реформы, были враждебно настроены против св. Терезы и ее монахинь, как будто бы реформа опозорила их орден; они донесли на кармелиток святому трибуналу как на одержимых бесовским духом под обманчивой личиной химерического совершенства.
          XXIX. Инквизиторы велели произвести тайное следствие по их процессу. Многие свидетели дали показания о том, что они лишь слышали. Но послушница была единственной, сообщившей достоверные и не допускающие возражений факты. Было решено подвергнуть монахинь допросу, чтобы узнать, следует ли их забрать из монастыря и арестовать. Инквизиторы действительно приступили к этому; но вместо того чтобы произвести это с обычной таинственностью, они придали этой части судопроизводства самую соблазнительную публичность. Судьи и асессоры въехали верхом в монастырь, альгвасилы и другие приспешники инквизиции овладели воротами, множество всадников гарцевало на улице. Священник, виновник гонения, прибежал, чтобы быть свидетелем этого зрелища и насладиться им. Он долго стоял в воротах монастыря; его присутствие привлекло толпу зевак, которым он рассказывал, что скоро отсюда поведут монахинь в инквизицию. Но случилось другое, и это заставило всех презирать этого священника. Вскоре стало известно, что при сравнении ответов монахинь с обвинительными пунктами предшествовавшего тайного следствия пришлось признать, что монахинь обвиняли в очень невинном обстоятельстве, дурно истолкованном, вследствие этого инквизиторы не продолжали процесса.
          XXX. Торжество св. Терезы было незначительно, потому что она и община оказались под тяжестью публичного позора; из поведения трибунала все узнали, что существовал и, быть может, продолжал существовать против них процесс по делу веры. Таким образом предубеждения могли рассеяться только после публичного признания невинности св. Терезы и монахинь со стороны инквизиции. Ведь отсрочка доказывала, в сущности, лишь отсутствие достаточных обвинений и, по-видимому, говорила о возможности в будущем собрать новые улики для продолжения процесса.
          XXXI. Совершившийся поворот был сначала более благоприятен для св. Терезы, чем для ее монахинь. Ей позволили уехать из Севильи для основания новых монастырей, но она должна была предварительно дать обещание, что вернется, как только получит приказание, или что явится в назначенный ей трибунал. Монахиням был запрещен выезд. Некоторые были даже вновь вызваны в святой трибунал и отданы под суд на основании показаний, имевшихся в руках судей. Это доказывается письмом, которое св. Тереза писала из Толедо дому Гонсало Пантохе, настоятелю Печерского (de la Cuevas) картезианского монастыря в Севилье, тому самому, который отдал дом для помещения реформированных кармелиток. Невзирая на секретность дела, она передала ему некоторые подробности о монахинях. "Мои бедные девицы, - писала она, - лишены всякого совета, потому что люди, которые могли бы их защищать, устрашены тем, что их заставили делать под угрозой отлучения от Церкви. Я полагаю, что они по легкомыслию и против собственного желания слишком далеко зашли в своих показаниях. Я нашла в процессе крайне лживые сведения: я была с девицами в то время, когда, как утверждалось, происходили эти случаи, хотя в действительности ничего подобного не было. Но я не удивляюсь, что дело приняло такой дурной оборот, потому что знаю, что одна из девиц была посажена в секретную тюрьму, где пробыла шесть часов. Так как она не очень умна, я думаю, что она сказала все, чего от нее добивались. Из этого обстоятельства я поняла, что полезно обдумывать ответы. Так как мы этого не делали, то не имеем права жаловаться. Господь хотел, чтобы это испытание продолжалось полтора года" {17-е письмо св. Терезы}.
          XXXII. Достопочтенный дом Хуан де Палафокс, епископ Осмы, сопроводил это письмо св. Терезы следующим превосходным примечанием: "Для того чтобы затеять ужасный процесс по поводу весьма невинного в сущности дела, - особенно против женщин, - достаточно немного дурного настроения у допрашивающего, немного желания доказать то, что отыскивают, у составляющего протокол, немного боязни у того, кто дает показание; из этих трех малых элементов проистекает чудовищное дело и ужасная клевета". В самом деле, достаточно прочесть произведения св. Терезы, чтобы признать, что она любила откровенность в добродетели и остерегалась всякого необычного пути, который мог бы привести ее к иллюзии. В письме к дому Альваро де Мендосе, епископу Авилы, она выражается так: "Мы были бы достойны большой жалости, если бы могли искать Бога только после того, как умерли для мира. Магдалина, самаритянка и хананеянка вовсе не были такими, когда они его нашли".
          Что касается откровений, то она всегда восставала в письмах и речах против легкомыслия, с которым верят в них; во многих письмах она доказывала опасность этого, особенно у женщин, воображение которых, как она знает, легче воспламеняется ложными и фантастическими видениями. Поэтому, предприняв, по совету своих духовников, описание своей собственной жизни, где рассказывается о нескольких случаях этого рода, бывших с ней самой, она дает монахиням благоразумный совет не читать его. Такое расположение св. Терезы заставляло ее любить чистосердечие и прямоту, и она советовала избегать необычных путей, не обращая внимания на благие намерения, которыми можно считать себя вдохновленным. Поэтому, когда севильская буря утихла и рассеяла предубеждения, внушенные недоброжелательными людьми апостолическому нунцию против ее ордена, св. Тереза увидела себя вновь в опасности новых преследований по делу о происшествиях с кармелитками Малагона. Она писала им - "Пора нам избавиться от благих намерений, которые нам так дорого стоили" {62-е письмо ев Терезы.}. Св. Тереза умерла 4 октября 1582 года, шестидесяти шести лет от роду.
          XXXIII. Св. Иоанн Крестный (Juan de la Cruz) [67], который участвовал в работе св. Терезы по реформированию кармелитского ордена и по устройству новых монастырей, родился в Онтиверосе, в епархии Авилы, в 1542 году. Он привлекался к суду инквизициями Севильи, Толедо и Вальядолида. Последний трибунал вооружился всеми документами, составленными в первых двух, для материала процесса и для осуждения достопочтенного Иоанна Крестного. Та же участь готовилась брату Геронимо Грасиану, основателю монастыря босоногих кармелитов в Севилье, и нескольким другим благочестивым людям, которые следовали уставу монашеской жизни св. Иоанна. На него донесли как на фанатика и заподозренного в принадлежности к ереси иллюминатов. Различные гонения, перенесенные им от нереформированных монахов его ордена, спасли его от секретной тюрьмы Вальядолида, потому что первый донос не подтвердился достаточными уликами, и инквизиторы сочли нужным выждать, пока какое-нибудь обстоятельство доставит новые улики против него. Действительно, явились несколько доносчиков. Так как св. Иоанн Крестный постоянно выходил победителем из всех предварительных следствий, преследования затянулись, и судопроизводство не подвинулось далее. Св. Иоанн умер в Убеде 14 декабря 1591 года, после двадцати трех лет монашества. Он составил несколько сочинений о духовной молитве.
          XXXIV. Св. Хосе де Каласанс, основатель ордена монахов-наставников христианских школ, был посажен в секретную тюрьму святого трибунала, как фанатик и иллюминат. Он убедительно ответил своим врагам и оправдал свое поведение и свои взгляды. Он доказал, что ничего не делал и не говорил против католической, апостольской и римской веры, вопреки поверхностным наблюдениям, которыми мотивировали его заключение. Он был объявлен непричастным к делу и вскоре умер, в девяностодвухлетнем возрасте. Он родился в 1556 году.


          Статья вторая

    УВАЖАЕМЫЕ ЛИЧНОСТИ



          I. Достопочтенный брат Луис Гранадский, родившийся в 1504 году, был учеником Хуана д'Авилы. Он принадлежал к ордену св. Доминика и оставил несколько трудов по религии и мистике. Он был впутан в процесс вальядолидских лютеран; против него затеяли особое дело по показаниям некоторых осужденных, между прочим, брата Доминика де Рохаса, который защищал свой образ мысли об оправдании верою в страдания и смерть Иисуса Христа, ссылаясь на убеждения многих уважаемых католиков, как, например, брата Луиса Гранадского, архиепископа Каррансы и многих других. Прокурор заставил брата Доминика возобновить свое показание, говоря, что он выставит его свидетелем в процессе, начатом против Луиса Гранадского. Этот документ помечен 3 октября, а пять дней спустя брат Доминик де Рохас был сожжен. Против Луиса Гранадского выставили также тот приговор, в силу которого главным инквизитором Вальдесом, архиепископом Севильи, были внесены в Индекс 17 августа 1557 года три труда брата Луиса: Руководитель грешников, Трактат о молитве и размышлении и Трактат о благочестии христианина.
          II. В третий раз Луис Гранадский имел дело с инквизицией, как иллюминат, за то, что одобрил религиозное настроение и защищал стигматы [68] знаменитой португальской монахини, которая была объявлена лицемеркой и обманщицей и была наказана инквизицией. Брат Луис Гранадский вышел победоносно из этой третьей борьбы, как из двух первых, не будучи заключен в тюрьму, потому что, приглашенный в зал заседания святого трибунала, он отвечал на все откровенно и скромно. Таким образом инквизиторы признали его невиновность в отношении смысла напечатанных тезисов, а также крайнее чистосердечие, хотя и лишенное критики, в деле о стигматах.
          III. Королева Португалии Анна Австрийская, сестра Филиппа II, хотела назначить Луиса Гранадского архиепископом Браги. Но святой человек отказался и предложил на эту должность дома Бальдоломеро де лос Мартиреса, который принял ее и затем был послан на Тридентский собор. Брат Луис умер спокойно в 1588 году в благоухании святости; поведение инквизиторов не помешало началу дела о его беатификации. Произведения брата Луиса Гранадского известны всему христианскому миру. Я замечу как исключительную вещь, что список запрещенных книг, в котором напечатано его осуждение, был впоследствии также запрещен Индексом, опубликованным в 1583 году кардиналом архиепископом Толедо, главным инквизитором домом Гаспаром де Кирогой. Французский исторический словарь знаменитых людей замечает, что брат Луис Гранадский напрасно поместил в своих произведениях некоторые историйки, которые не делают чести его критическому чутью.
          IV. Достопочтенный дом Хуан де Палафокс-и-Мендоса, внебрачный сын дона Хаиме Палафокса, сеньора, а затем маркиза де Ариса, и доньи Марии де Мендоса (которая вскоре стала кармелиткой реформированного ордена в монастыре Св. Анны в Тарасоне, в Арагоне), родился в 1600 году. В 1639 году он был назначен епископом Пуэблы-де-лос-Анге-лос в Америке; затем - архиепископом и вице-королем Мексики; наконец, в 1653 году - епископом Осмы в Испании. Он умер 30 сентября 1659 года, оставив много трудов по истории, религии и мистике и такую высокую репутацию святости, что в Риме ожидает решения дело о его канонизации.
          V. В Америке у него были большие разногласия с иезуитами о правах его сана, которых эти отцы затеяли его лишить. Наиболее важным из его сочинений является письмо к папе Иннокентию X, который до некоторой степени прекратил споры при помощи бреве от 14 марта 1648 года. Иезуиты не сочли себя побежденными. Они донесли на него как на еретика-иллюмината и святошу в три разных места - в Рим, Мадрид и в Мексику. Провинциальные инквизиторы последнего города обратились в верховный совет, и достопочтенный Палафокс претерпел от них все, кроме тюрьмы, куда они не дерзнули его заключить. Они осудили и запретили чтение сочинений, опубликованных архиепископом в свою защиту, в то время как допускалось свободное обращение книг его противников и некоторых других пасквилей, которые они распространяли с целью погубить дона Антонио Габиолу, прокурора инквизиции, открыто не одобрявшего поведения иезуитов.
          VI. Прокурор написал 22 мая 1647 года Палафоксу, чтобы воодушевить его против страшных врагов. Он торопил его приложить все усилия, чтобы дело разбиралось в трибунале мексиканской инквизиции правильным образом, как в других судах, где сообразуются с духом этого учреждения. Он писал, что важно не допускать, чтобы эти недостойные служители злоупотребляли властью для удовлетворения своих страстей, как они поступили в настоящем деле и в других, не менее серьезных, о чем говорят со всех сторон.
          VII. Что касается разных трактатов, составленных Палафоксом, то иезуиты своими интригами достигли внесения многих из них в Индекс, опубликованный в 1747 году домом Франсиско Пересом де Прадо, епископом Теруэля и главным инквизитором, который воспользовался советом иезуитов Карраско и Касани. Однако римская конгрегация Индекса впоследствии объявила, что книги Палафокса не содержат ничего заслуживавшего богословской цензуры и препятствовавшего беатификации их автора. Инквизитор был принужден вычеркнуть эти книги из списка.


          Глава XXXI

    ЗНАМЕНИТОЕ ДЕЛО ДОНА КАРЛОСА АВСТРИЙСКОГО, ПРИНЦА АСТУРИЙСКОГО




          Статья первая

    ЖИЗНЬ И ХАРАКТЕР ЭТОГО ПРИНЦА



          I. Вся Европа верит, что Филипп II пустил в ход испанскую инквизицию против своего единственного сына дона Карлоса Австрийского, принца Астурийского, предполагаемого наследника короны, признанного таковым под присягою представителями нации на генеральных кортесах, созванных в Толедо в 1560 году; инквизиторы сначала приговорили несчастного принца к смертной казни, но возникло разногласие в мнениях инквизиторов относительно рода казни, которая должна прекратить жизнь принца. Некоторые писатели дошли до того, что передают беседы на эту тему, происходившие между Филиппом II и главным инквизитором, между доном Карлосом и другими лицами, с такой уверенностью, как будто присутствовали при этих разговорах, и даже цитируют часть приговора, как будто читали его. Я не удивляюсь, что аббат де Сен-Реаль, Мерсье, Лангль и другие, так любящие придавать своим романам вид и характер подлинных историй, трактовали таким образом этот сюжет. Более всего меня удивляет Грегорио Лети. Как этот писатель (заявив, что не следует легкомысленно доверять рассказам о делах столь огромной важности) в конце концов мог принять всерьез вычитанные им неправдоподобные рассказы! Он рассказал об этом событии с такими подробностями, как будто был свидетелем мельчайших обстоятельств, сопровождавших его. Для меня истина есть единственная цель, которую я себе поставил, а потому я произвел всевозможные поиски в архивах верховного совета инквизиции и других местах, чтобы разыскать истину и поделиться ею; в этом я уверяю своих читателей. Я полагаю, что нашел правду об этом деле, и я смело заявляю своим читателям, что никогда не существовало ни судопроизводства инквизиции, ни ее приговора против дона Карлоса Австрийского. Было только мнение, высказанное против этого принца членами государственного совета, в котором председательствовал кардинал дон Диего Эспиноса, тогдашний фаворит короля. Этот человек был также главным инквизитором, что и породило молву об участии инквизиции в деле принца. Религиозные дела фламандцев и проект учреждения инквизиции в их стране играли также сначала роль в направлении общественного мнения; затем оказала влияние смерть графа Эгмонта [69], маркиза Горна [70], барона де Монтиньи, его брата, и маркиза Берга, которые были обезглавлены. Все они были крупными сеньорами Нидерландов. Двое первых были кавалерами ордена Золотого руна [71] и родственниками государей Европы; один был владетельным принцем третьего разряда в Германии.
          II. Дон Карлос Австрийский потерял жизнь в силу словесного приговора, одобренного Филиппом II, его отцом; но святой трибунал не принимал в этом никакого участия. Этот факт мог бы меня избавить от дальнейшего изложения, так как я пишу не историю о политических событиях, происходивших в Испании, а лишь о том, что непосредственно касается истории инквизиции в Испании. Но ввиду того что почти все европейские писатели согласно утверждают, будто инквизиторы осудили дона Карлоса, я полагаю, что лучшим способом убедить всех в противном является раскрытие в подобных обстоятельствах фактической стороны дела.
          III. Филипп II как отец имел право быть неумолимым. Однако я не могу одобрить его суровости, которая, мне кажется, оскорбляет природу. В каких бы преступлениях ни был повинен сын - разве пожизненное заключение не помешало бы ему совершать новые преступления? Но я твердо убежден, что смерть этого чудовища была счастьем для Испании. Я не обращаю внимания на то, что говорят некоторые пристрастные писатели, представляющие его молодым принцем с любезным характером, приписывающие ему качества, которых он никогда не имел, и отказывающие ему в тех, какими он обладал; эти писатели выдумывают его любовную интригу с мачехой, существовавшую только в воображении француза, возбудившего сомнения насчет добродетели королевы, честь которой не могла быть замарана ни малейшим пятном и смерть которой последовала от естественных причин, а не от яда. Филипп II был человек злой, лицемерный, бесчеловечный, хладнокровно жестокий и способный убить свою жену, если бы это было в его интересах или имелся бы какой-либо мотив к этому. Но эти черты характера Филиппа не доказывают, что он совершил подобное преступление по действительной или вымышленной причине. Этой причины не существовало, и королева Изабелла никогда не давала ни малейшего повода подозревать ее. Она не писала любовных записок к дону Карлосу, не посылала ему писем через доверенное лицо, не говорила с ним наедине. Французские авторы, известные своей разумной и осторожной критикой, как, например, президент де Ту [72], старательно уклонились от засорения истории неуместными пустяками. Но романисты и поэты не побоялись приписать Филиппу сомнения, будто бы возникшие относительно добродетели французской принцессы, достойной всякого уважения. Я нарисую портрет дона Карлоса по подлинным и достоверным документам; тогда можно будет увидеть, согласно ли мое утверждение с истиной.
          IV. Дон Карлос родился в Вальядолиде 8 июля 1545 года. Он потерял свою мать Марию Португальскую, принцессу Асгурийскую, через четыре дня после своего рождения. Карл V, его дед, совсем не видал его до 1557 года, когда он отрекся от престола и удалился в монастырь св. Юста в Эстремадуре. Когда Карл V, проезжая через Вальядолид, увидал своего внука, дону Карлосу уже исполнилось двенадцать лет. Неправда, что Карл V воспитывал этого принца и влиял на его характер. Как это могло быть, раз император в самые ранние годы дона Карлоса бывал в постоянных разъездах по Германии, Фландрии, Италии и Франции? Правда, император во время своих путешествий старался отыскать хороших наставников для своего внука. Эти факты не противоречат друг другу, так как юному принцу было девять лет, когда его отец в Коронье готовился отплыть в Англию, и Карл V написал из Германии письмо от 3 июля 1554 года, в котором (среди других учителей, назначаемых для внука) упомянул об Онорио де Хуане, валенсийском дворянине, камергере императора, одном из величайших гуманистов своего века, впоследствии епископе Осмы {Отец Кирхер скопировал это письмо в своем труде, озаглавленном Политический образец христианского государя.}. Дон Карлос не любил ученья. Доказательство этого имеется в письме его отца из Брюсселя от 31 марта 1558 года, в котором Филипп II благодарит учителя за старание, прилагаемое им, чтобы внушить своему ученику вкус к чтению и укрепить в нем начала нравственности. Он предписывает держаться того же плана и прибавляет: "Это должно продолжаться по-прежнему. Хотя дон Карлос не получает от этого Той пользы, какую можно было бы извлечь, оно не будет тем ие менее безрезультатно. Я уже писал дону Гарсии, чтобы он обращал внимание на выбор тех, кто видит и посещает принца. Было бы лучше, чтобы его приохотили к учению, чем ко многому другому" {Кирхер скопировал все это письмо в вышеназванном труде.}. Филипп с давнего времени составил себе плохое мнение о характере сына; он был осведомлен, что этот принц для забавы собственноручно резал кроликов, которых ему приносили с охоты, и, по-видимому, наслаждался зрелищем их судорог и агонии. Фавиан Эстрада писал, что это было замечено послом Венеции {Эстрада. Декады фландрских войн. Декада 1. Кн. 7.}.
          V. Между Францией и Испанией разгорелась война, и в августе 1558 года все было готово к битве, но началось обсуждение условий мира на тайной частной конференции в аббатстве Корпан. Полномочные представители заключили предварительный договор. Одна из статей этого договора гласила, что дон Карлос женится, когда достигнет совершеннолетия, на Изабелле, дочери Генриха II, короля Франции. Принцу было тогда тринадцать лет, а принцессе двенадцать, так как она родилась 2 апреля 1546 года. Это обстоятельство, в связи с соблюдаемым в то время обычаем опубликовывать предварительные пункты мирного договора лишь в момент его заключения, опровергает все сказанное о любви юной двенадцатилетней принцессы к тринадцатилетнему принцу. Этот факт тем более невозможен, что она не видала даже его портрета и что до нее доходили весьма невыгодные отзывы о его воспитании. Карл V отметил, что его внук обнаруживает порочные наклонности. Их можно приписать воспитанию, полученному от дяди и тетки. Дядей был Максимилиан [73], король Чехии [74], а затем император, женатый на Марии, сестре Филиппа II; а теткой была Хуанна Австрийская, вдовствующая королева Португалии. Этим двум родственникам Филиппом II была поручена забота о сыне во время путешествий короля, он назначил их также правителями королевства. Они много занимались здоровьем и физическим воспитанием дона Карлоса, но пренебрегали подавлением его буйных наклонностей и целиком возложили заботу о формировании его характера на дона Гарсию Толедского, брата герцога Альбы, его гувернера, на дона Онорио де Хуана, его учителя, и на доктора Суареса Толедского, его первого раздаятеля милостыни.
          VI. Тайные прелиминарии мирного договора привели к окончательному договору, заключенному в Камбре 8 апреля 1559 года. В этот промежуток времени произошло очень важное событие. Мария, королева Англии, жена Филиппа II, умерла 17 ноября 1558 года. Этот монарх стал свободным в тридцатидвухлетнем возрасте, когда его сыну дону Карлосу было едва четырнадцать. Генрих II, король Франции, решил улучшить участь своей дочери, отдав ее в жены королю Филиппу II. Последствия показали, что он был прав, так как Филипп II прожил с того времени сорок восемь лет {Не сорок восемь, а тридцать девять лет (с 1559 по 1598). (Примеч. ред.)}, что заставило бы принцессу долго ожидать короны. Итак, в двадцать седьмом пункте договора условились относительно брака Изабеллы с Филиппом II, и не было более речи о секретной статье, установленной в прелиминариях. Все, что говорилось об отвращении юной Изабеллы к Филиппу, не только пустая, но и неправдоподобная выдумка, потому что испанский король был не стар, хотя часто говорят противоположное. С другой стороны, надо думать, что принцесса ничего не знала о проекте ее брака с принцем, который еще не мог быть ее супругом по причине малолетства.
          VII. Помолвленные были обвенчаны в Толедо 2 февраля 1560 года. Дом Франсиско де Мендоса-и-Бовадилья, кардинал-архиепископ Бургоса, дал им брачное благословение. Дон Карлос, королевский сын, был посаженым отцом, вдовствующая государыня португальская, сестра монарха, - посаженой матерью. Тогда были созваны генеральные кортесы королевства. Члены собрания присягнули на верность дону Карлосу 22 февраля и признали его наследником короны отца. Королева Изабелла не могла присутствовать на этой церемонии, потому что через несколько дней после свадьбы заболела оспой. Дон Карлос также захворал (на четвертый день) перемежающейся лихорадкой вскоре после приезда королевы в Испанию. Эта болезнь не помешала ему прогуливаться верхом и присутствовать на собрании кортесов в день принятия присяги, однако из мемуаров, оставленных современниками, явствует, что он был худ, слаб и бледен. Это обстоятельство лишает его мнимый портрет цветущего вида и делает сомнительным воображаемое путешествие, совершенное им, по словам Сен-Реаля и Мерсье, навстречу королеве до Алькала-де-Энареса. Филипп II чувствовал себя хорошо в тридцатилетнем возрасте, и королева не могла отказаться от блеска трона ради слабой или несуществовавшей склонности к принцу, лицо которого носило отпечаток бледности и болезни. С другой стороны, ей приходилось заниматься собственным положением, которое подвергало ее опасности навсегда потерять красоту.
          VIII. Выздоравливая, королева, несомненно, узнала о небрежном воспитании принца, о его моральных качествах и нестерпимой надменности. Ей стало хорошо известно, что он дурно обращался со своими слугами и на словах и в поступках, что в сердцах и гневе он ломал все, что ему попадалось под руку. Вероятно, она была осведомлена и о том, как вел себя принц в день принесения присяги с почтенным герцогом Альбой. Ему был поручен церемониал открытия заседаний кортесов; множество хлопот, связанных с поручением в торжественный день, заставило его забыть подойти к дону Карлосу, когда тот должен был приносить присягу. Его искали и нашли, но юный принц, разгневанный, оскорбил его так сильно, что тот готов был потерять должное уважение. Отец принудил его извиниться, но это уже не имело значения: они всю жизнь смертельно ненавидели друг друга.
          IX. Ни в одном из рукописных мемуаров, которые я мог достать, я не вычитал ничего, что указывало бы хоть на малейшую вероятность существования нежной склонности принца к королеве. В них не встречается абсолютно ничего, что могло бы породить мнение авторов повестей и романов. Время для обвинения их во лжи прошло, но они злоупотребили статьей предварительных соглашений 1558 года, которой, надо думать, принц никогда не знал. Все сказанное ими о портретах недостоверно; дон Карлос не мог влюбиться в королеву, не видя ее. Не более правдоподобно, чтобы это чувство родилось в его сердце во время приступов перемежающейся лихорадки.
          X. Королева еще выздоравливала, когда принц уже поправился. Король послал его в Алькала-де-Энарес, дав в провожатые дона Хуана Австрийского, его дядю, и Алессандро Фарнезе, наследного принца Пармского, его кузена. При нем были также гувернер, учитель и священник, о которых я говорил, дворяне и необходимые слуги. Король имел намерение укрепить здоровье сына путешествием, в котором он дышал бы более чистым воздухом и жил бы среди полей, совершенно освободившись от стеснений придворного этикета. Монарх желал также, чтобы сын приохотился к учению, так как успехи его были так малы, что он не знал еще латыни; дон Онорио де Хуан, видя его отвращение к изучению другого языка, кроме родного, давал ему до сих пор уроки только по-испански.
          XI. 9 мая 1562 года дон Карлос, будучи семнадцати лет от роду, упал с лестницы своего дворца. Он прокатился по нескольким ступеням и получил ранения в разных частях тела, главным образом в спинном хребте и в голове; некоторые казались смертельными. Король, узнав об этом случае, поехал к принцу на почтовых, чтобы оказать ему необходимую помощь. Кроме того, он приказал всем архиепископам, епископам и другим высшим духовным лицам, а также всем капитулам молиться Богу о выздоровлении сына. Полагая, что сын находится уже при смерти, Филипп II велел принести тело блаженного Диего, францисканского бельца, заступничеством коего, как говорили, Бог творил великие чудеса. Тело блаженного было возложено на тело дон Карлоса; с этого момента дон Карлос стал чувствовать себя лучше; это приписали покровительству св. Диего, который был вскоре канонизован по ходатайству Филиппа II. Я должен заметить, что принц пользовался уходом очень известного доктора Андреа Басилио, королевского медика, уроженца Брюсселя. Заметив, что раны и контузии, полученные доном Карлосом в голову, вызвали накопление значительного количества жидкости, доктор считал смерть неизбежной, если оперативным путем не освободить от этой жидкости больного. Андреа Басилио вскрыл череп, выпустил оттуда жидкость и спас больного. Принц, однако, выздоровел не вполне. Он остался подвержен болям в голове и страданиям, которые не только препятствовали ему прилежно заниматься, но и причиняли иногда расстройство в мыслях, что делало его характер еще более невыносимым. Неужели все это превосходное предрасположение для возбуждения нежного чувства в сердце добродетельной принцессы?
          XII. Дон Карлос вернулся ко двору в 1564 году, избавленный от своих учителей. Филипп II вознаградил дона Онорио де Хуана, назначив его епископом Осмы. Твердое благочестие и мягкость характера этого прелата так пленили сердце дона Карлоса, что разлука между учителем и учеником не прервала дружбы и доверия, которые принц питал к епископу. Доказательство этого находится в его письмах, которые дают невыгодное представление о его дарованиях и образованности. Заметно, что он часто оставляет фразы неоконченными, вследствие чего получается не то, что он хотел выразить. Одно из своих писем к прелату он заканчивал следующими словами: "Я кончаю, 23 января 1565 года; ваш величайший, который исполнить все, что вы от меня потребуете, принц..." Вот полный текст другого его письма: "Моему учителю епископу. Мой учитель. Я получил ваше письмо в лесу. Я здоров. Бог знает, как я был бы восхищен посещением вас вместе с королевой {Это намек на путешествие, которое королева предприняла в Байонну для беседы с своей матерью о политических делах лиги. Оно происходило в 1565 году.}. Дайте мне знать, как вы на это смотрите и сколько это будет стоить. Я съездил из Аламеды в Буитраго, и это мне понравилось. Через два дня я ездил в лес; теперь через два дня я вернулся сюда, где я нахожусь со среды до сегодняшнего дня. Я здоров, я кончаю. Из деревни 2 июня. Мой лучший друг, которого я имею в мире, я исполню все, что вы потребуете; я, принц". Он кончает теми же словами другое письмо, писанное в Иванов день; конец его очень походит на варварский жаргон {Кирхер. Кн. 2. Гл. 2.}.
          XIII. Этот принц был так привязан к епископу, что выхлопотал у папы бреве, разрешившее ему пребывать в Мадриде полгода, чтобы пользоваться его обществом. Недомогания дона Онорио помещали ему воспользоваться этим разрешением. Они стали так часты, что свели его в могилу. Этот епископ употребил свое влияние на принца, чтобы преподать ему добрые советы, что обнаруживается в написанных к принцу письмах. Принц никогда не оскорблялся этой вольностью и, по-видимому, принимал эти советы как должное; но его поведение не отвечало этому. Без малейшей сдержанности он предавался порывистости своих страстей. Можно привести бесконечное число анекдотов, которые это доказывают. Необходимо передать некоторые из них, чтобы вывести из заблуждения тех, кто одобряет восторженные отзывы, расточаемые талантам и благородству дона Карлоса Сен-Реалем, Мерсье и другими.
          XIV. Однажды принц был на охоте в лесу Асека. Он так разгневался на дона Гарсию Толедского, своего гувернера, что подбежал к нему, желая его поколотить. Этот сеньор, опасаясь, как бы не нарушить должного принцу уважения, спасся бегством и успокоился только в Мадриде, где Филипп II даровал ему некоторые милости, чтобы заставить забыть оскорбление, нанесенное ему принцем. Дон Гарсия, боясь новых инцидентов, умолял короля соблаговолить принять его отставку. Монарх согласился на это и назначил на его место Руи Гомеса де Сильву, принца Эволи, герцога де Франкавилью и де Пастрана, графа де Мелито. Этот сеньор также подвергался самым неприятным сценам вследствие неистовых приступов гнева, которым предавался дон Карлос {Кабрера. Мудрость Филиппа II. Гл. 28.}.
          XV. Дом Диего Эспиноса (впоследствии кардинал и епископ Сигуэнсы, главный инквизитор и член государственного совета) был председателем совета Кастилии. Он выгнал из Мадрида комедианта Сиснероса, когда тот собирался представлять комедию в аппартаментах дона Карлоса. Принц, узнав об этом, потребовал от Эспиносы приостановки высылки Сиснероса до конца представления. Не получив благоприятного ответа, он побежал за ним во дворец с кинжалом в руке. Вне себя от гнева, он публично оскорбил его, сказав: "Как смеет этот попишка мне противиться, мешая Сиснеросу исполнять то, что я желаю? Клянусь жизнью моего отца, я хочу вас убить!" Он и поступил бы так, если бы некоторые гранды Испании, которые присутствовали при этом, не встали между ними и если бы председатель не решил удалиться {Ван дер Гамен. История Филиппа II С 115; Кабрера История Филиппа II. Кн. 7. Гл. 22}.
          XVI. Дон Альфонсо де Кордова, брат маркиза де ла Навы, камергер принца, спал в своей комнате. Однажды случилось, что он не тотчас проснулся на звонок дона Карлоса. Тот в ярости вскочил с постели и хотел выбросить его в окно. Дон Альфонсо, опасаясь нарушить при сопротивлении уважение к принцу, поднял крик. Сбежались слуги. Камергер отправился тогда в аппартаменты короля, который, узнав о происшедшем, взял его на службу к себе {Кабрера. Гл. 28.}.
          XVII. Принц часто манкировал почтением, которое должен был питать к возрасту и сану принца Эволи. При разных обстоятельствах он просто давал оплеухи слугам. Однажды его сапожник принес очень тесные сапоги. Принц велел изрезать их на куски и изжарить и принудил несчастного сапожника съесть это жаркое. Тот так расхворался, что боялся умереть. Принц выходил по ночам из дворца, вопреки советам не делать этого. Его поведение вскоре стало так беспорядочно и скандально, что представлялось сомнительным, способен ли он к браку и сохранила ли его голова рассудок, необходимый для управления государством по смерти его отца {Ван дер Гамен Жизнь дона Хуана Австрийского. Кн. 1, параграф немного спустя (росо despues). Кабрера и Кампана в цит. местах.}. Кто мог бы думать, что королеве неизвестны эти многочисленные и публичные сцены? Если признать, что она была об этом осведомлена, как скорее всего и было, то неужели можно еще серьезно думать о наличии какой-то склонности с ее стороны к дону Карлосу?

          Статья вторая ПРЕСТУПЛЕНИЯ ДОНА КАРЛОСА

          I. В 1565 году принц дон Карлос задумал тайно совершить путешествие во Фландрию, вопреки воле своего отца. В этом проекте ему помогали его камергеры, граф де Гельвес и маркиз де Тавара. Он имел намерение взять с собою принца Эволи, своего гувернера, не сообразив, что он был личным наперсником короля. Принц желал его общества, чтобы подумали, что он путешествует с согласия отца. Льстецы добыли ему сумму в пятьдесят тысяч экю и четыре костюма для выезда из Мадрида. Они были убеждены, что принц Эволи, раз начав это путешествие, вынужден будет его продолжать; в противном случае от него попросту отделаются. Но ловкий политик, каким был принц Эволи, расстроил проект удачными приемами, о которых говорит Кабрера в Жизни Филиппа II.
          II. Епископ Осмы, наставник принца дона Карлоса, узнав о его дурном поведении и распутстве и получив тайные приказания монарха, решил употребить влияние, которое он имел на сердце этого принца, чтобы вернуть его на истинный путь. 10 мая 1566 года епископ написал ему длинное письмо, которое было напечатано фламандцем Кирхером {Кирхер Кн. 2. Гл. 11.}. Он давал наставления, как вести себя в отношении министров, короля, его отца, а также предсказывал неисчислимые бедствия, которые легко может повлечь за собою поведение, не соответствующее этим наставлениям. Однако епископ был осторожен и даже косвенно не давал понять, что принцу в данном положении его советы необходимы. Принц читал письмо со всеми знаками внимания к тому, что исходило от этого уважаемого прелата. Но он не последовал ни одному его совету.
          III. Дон Карлос мало воспользовался уроками своего бывшего учителя и дал волю своей вспыльчивости, когда в 1567 году узнал, что его отец назначил герцога Альбу губернатором Фландрии. Когда этот вельможа явился откланяться принцу, тот сказал, что король напрасно назначил его на губернаторство, которое скорее приличествовало бы наследнику престола. Герцог отвечал, что король, несомненно, не желал обременять принца этой заботой и хотел оградить его от опасностей, которые он встретил бы в Нидерландах среди раздоров, возникших между крупными сеньорами. Этот ответ, который должен был бы успокоить дона Карлоса, еще больше вывел его из себя. Он вытащил кинжал и, собираясь вонзить его в герцога, сказал: "Я вам помешаю отправиться во Фландрию, потому что проткну ваше сердце прежде, чем вы уедете". Герцог избежал первого удара, отступив несколько назад. Принц в еще большей ярости продолжал нападать на него, и герцог не нашел другого средства избежать опасности, как схватить дона Карлоса и сжать его в своих руках. Несмотря на неравные силы, ему удалось приостановить бешеные попытки нанести удар; герцог держал принца почти в неподвижном состоянии. Однако дон Карлос все еще хотел действовать кинжалом. Во время этой возни произошел шум в комнате. Прибежали камергеры. Принц выскользнул из рук герцога и заперся в своем кабинете, поджидая исхода сцены, который мог быть неприятным, если бы его отец был уведомлен о случившемся {Эстрада. Декады фландрских воин Декада 1. Кн. 7}.
          IV. Пороки дона Карлоса не могли убить в душе Максимилиана II, императора германского, его дяди, и императрицы Марии, его тетки, чувство любви, которое они всегда выражали со времени его детства, они знали его неспособным на зло. Эти государи задумали женить его на своей дочери Анне Австрийской. Эта принцесса была известна дону Карлосу с раннего детства, потому что она родилась в Сигалесе, в Испании, 1 ноября 1549 года. Филипп II согласился на этот брак и уведомил об этом императрицу, свою сестру. Несомненно, опасаясь причинить несчастье своей племяннице, если время не изменит характера и нравственности дона Карлоса, испанский монарх применил свою обычную медлительность в исполнении этого проекта. Можно также думать, что он разделял опасения насчет неспособности сына к браку. Не так дело обстояло с юным принцем. Узнав о проекте брака, он воспылал страстным желанием жениться на своей кузине как можно скорее. Для успешного осуществления этого он снова составил преступный план отправиться в Германию без согласия отца, надеясь, что его присутствие в Вене обяжет императора устранить все затруднения. С этой мыслью он занялся осуществлением плана и нашел помощь у принца Оранского [75], маркиза Берга, графов Горна и Эгмонта и барона Монтиньи, глав фландрского заговора. Я принужден включить также дона Карлоса в число жертв этого заговора {Кабрера. История Филиппа II Кн 7. Гл 28}.
          V. Поведение дона Карлоса и черты его характера дали повод архиепископу Россано, папскому нунцию, написать кардиналу Алессандрии, что "принц Астурийский обладает невыносимым высокомерием и распущен в своих нравах; его рассудок слаб; он капризен и упрям; с полным основанием можно сказать, что он совсем морально не владеет собою и что с ним случаются приступы безумия" {Эстрада. Декады фландрских воин Декада 1. Кн 7.}. Надо игнорировать все эти факты, чтобы допустить рассказы Сен-Реаля и других писателей о мнимых любовных отношениях королевы и этого принца.
          VI. Маркиз Берг и барон Монтиньи отправились в Мадрид в качестве депутатов фландрских провинций. Они были посланы для урегулирования пунктов, относящихся к учреждению инквизиции в этой стране и к другим обстоятельствам, вызвавшим смуту среди жителей. Маргарита Австрийская [76], герцогиня Пармская, побочная сестра короля, была тогда правительницей Нидерландов и дала согласие на это путешествие. Депутаты заметили, что дон Карлос был всецело занят вышеупомянутым проектом, и постарались укрепить в его мозгу решение осуществить план. Они предложили ему помочь отправиться в Германию для исполнения задуманного. Для этих предложений нужен был посредник, и они обратились к камергеру короля Вандому. Он обещал принцу объявить его независимым владетелем Фландрии, лишив гражданского управления принцессу Маргариту и военного герцога Альбу, если принц дарует свободу религиозных убеждений. Грегорио Лети говорит о письме дона Карлоса к графу Эгмонту, которое было найдено в бумагах герцога Альбы и послужило причиной того, что этот губернатор велел обезглавить обоих графов - Эгмонта и Горна. Он не мог подвергнуть той же участи принца Оранского, потому что тот уже бежал. Между тем косвенными путями старались наказать в Испании маркиза Берга и барона Монтиньи, которых заключили в два отдельных замка.
          VII. Хотя два последних вельможи предложили юному принцу денежную помощь для путешествия, он не принял ее, так как рассчитывал достать деньги сам; сделанные им попытки в этом направлении помогли раскрыть заговор. Он написал почти всем грандам Испании, прося их поддержки в задуманном предприятии. Он получил благоприятные ответы. Большинство их содержало, впрочем, условие, чтобы это предприятие не было направлено против короля, его отца. Адмирал Кастилии (потомок королевской фамилии по прямой мужской линии) не удовлетворился этой предосторожностью. Таинственное молчание, которым было окутано это мнимое предприятие, и знание безрассудства принца заставили его подозревать, что план мог быть преступным. Чтобы устранить опасность, он передал монарху письмо его сына, когда дон Карлос уже все открыл дону Хуану Австрийскому, своему дяде, который сообщил тотчас об этом Филиппу II. Некоторые лица заподозрили, что в план заговора входило убийство короля. Но письма доказывают, что дело шло лишь о попытках получить деньги. Дон Карлос доверил это дело Гарсии Альваресу Осорио, своему лакею, который был его сообщником. Он поручил ему дать устные разъяснения относительно того, чего не было в посылаемых письмах. Наперсник сделал несколько поездок для исполнения поручений своего господина в Вальядолид, в Бургос и в другие города Кастилии. Принц не получил всех денег, на которые он рассчитывал, и написал из Мадрида 1 декабря 1567 года письмо к Осорио, контрасигнированное Мартином де Гастелу, его секретарем. Он писал, что получил только шесть тысяч дукатов по всем обещаниям и векселям, пущенным в оборот в Кастилии, и что ему нужно шестьсот тысяч для предполагаемого предприятия, что для этой цели он посылает ему двенадцать бланков, подписанных им на один и тот же срок, чтобы он заполнил их именами и фамилиями лиц, которым их вручит. В то же время принц приказывал ему отправиться в Севилью, где он мог бы продолжать начатые попытки и использовать эти письма {Ван дер Гамен. Жизнь Дона Хуана Австрийского. Кн 1, где имеется копия писем.}.
          VIII. По мере того как у дона Карлоса появлялась новая надежда на получение денег и на осуществление путешествия, в душе он предавался еще более преступным планам. Еще не наступил день Рождества 1567 года, как он задумал ужасный план лишить жизни своего отца. Он готов был действовать без предусмотрительности, без всякого плана и без разумения. Этим он показал, что его предприятие исходило скорее от помешанного человека, чем от злодея и заговорщика. Он не обладал достаточной силой, чтобы хорошо хранить тайну, и не принимал никаких мер предосторожности против опасности, которой он себя подвергал этой попыткой. Филипп II был в Эскуриале, а вся королевская семья в Мадриде. Она должна была здесь исповедоваться и причащаться в воскресенье, 28 декабря, в день вифлеемских младенцев. Этот обычай был установлен при дворе для получения юбилейной [77] индульгенции, даруемой испанским королям папами. Дон Карлос исповедался в субботу 27 декабря у своего обычного духовника Диего де Чавеса, доминиканца (который был потом духовником короля). Принц вскоре рассказал нескольким лицам, что, объявив духовнику о намерении погубить человека, облеченного высоким саном, он не получил отпущения грехов, потому что не обещал отказаться от своего проекта. Дон Карлос обратился за тем же к другим монахам, но встретил отказ. Тогда он решил потребовать, чтобы брат Хуан де Товар, настоятель доминиканского монастыря Аточа (atocha - дрок), дал ему на следующий день неосвященную гостию. Он хотел уверить присутствующих при церемонии, что он причащается, подобно дону Хуану Австрийскому, Алессандро Фарнезе и остальным членам королевской фамилии. Настоятель легко распознал, что имеет дело с безумным. Убежденный в этом, он спросил принца, кого он хочет погубить, прибавив: если бы он знал, какой ранг имеет это лицо, то этого, возможно, было бы достаточно, чтобы не отказывать в его требовании. Это предложение со стороны настоятеля было очень смело, но он поступил так, чтобы принудить принца назвать человека, к которому он питал столь большую вражду. Результат соответствовал ожиданию настоятеля. Несчастный дон Карлос не поколебался назвать объектом своей ненависти того, кто дал ему жизнь. Такое же заявление он сделал дону Хуану Австрийскому, своему дяде. Один из приставов комнаты принца, который был свидетелем-очевидцем и вместе с тем деятельным участником этого дела, дал о нем точный отчет. Так как этот документ крайне важен и не был напечатан, я дам его копию, когда буду говорить об аресте принца, при котором этот пристав также присутствовал.
          IX. Попытки Гарсии Альвареса Осорио в Севилье велись так активно, что он в скором времени достал много денег. Дон Карлос, узнав о его успехе, решился пуститься в путешествие в середине января 1568 года и предложил дону Хуану, своему дяде, сопровождать его, как было обещано. Дон Карлос сообщил Ему свой проект, как только придумал его, не сообразив за отсутствием достаточного ума, что дядя мог не соблюсти тайны и что он подвергает себя большой опасности, делая ему это секретное сообщение. То, чего следовало опасаться, случилось на самом деле. Дон Хуан не преминул тотчас же дать отчет королю о своих разговорах с его сыном. Дон Карлос надавал много обещаний своему дяде, который, со своей стороны, ответил ему, будто готов все исполнить, но опасается, что путешествие не осуществится вследствие представляющихся опасностей. Дон Хуан уведомил короля обо всем этом. Монарх был еще в Эскуриале. Он обратился за советом к нескольким богословам и юрисконсультам, чтобы узнать, может ли он по совести продолжать притворяться и делать вид, что ничего не знает, чтобы таким путем способствовать осуществлению путешествия своего сына. Мартин д'Альпискуэта (прославившийся под именем доктора Наварро, потому что он родился в королевстве Наварра) был в числе тех, с которыми советовался Филипп II. Он выступал против предложения о предоставлении дону Карлосу возможности уехать. Он говорил, что обязанностью каждого государя является предотвращение гражданских войн, которые могут возникнуть в результате подобного путешествия, когда верноподданные Фландрии, вероятно, вступят в борьбу с мятежниками; ведь история представляет этому несколько примеров, как то имело место в последний раз при Людовике XI [78], короле Франции, когда он, будучи дофином, наследником Карла VII, своего отца, покинул двор, чтобы отправиться ко двору герцога Бургундского [79]. Кабрера рассказывает также, что по этому делу был запрошен Мельхиор Кано, бывший епископ Канарских островов; но этот историк ошибается: дон Мельхиор умер в 1560 году {Кабрера. История Филиппа II. Кн. 7. Гл. 22.}.
          X. Принц сообщил также о своем решении своему духовнику, брату Диего де Чавесу. Тот старался отговорить его от этого намерения, но безуспешно. Дон Карлос посетил жену дона Луиса де Кордовы, обершталмейстера короля. Эта дама узнала из нескольких вырвавшихся у него выражений, что он предполагает уехать. Она поторопилась сообщить об этом своему мужу, который находился в Эскуриале вместе с королем и передал Его Величеству письмо своей жены. Наконец, в субботу 17 января 1568 года дон Карлос послал приказ дону Рамону де Тасису, главному директору почт, держать наготове восемь лошадей на следующую ночь. Тасис боялся, что этот приказ скрывает какую-то тайну, вредную для королевской службы. Он знал характер принца и знаком был со слухами, циркулировавшими в Мадриде. Эти мотивы побудили его ответить дону Карлосу, что все почтовые лошади заняты, в результате он имел время сообщить королю об этом случае. Принц послал новый, более настоятельный приказ. Тасис, страшившийся невоздержанности принца, тотчас отправил всех свободных почтовых лошадей из Мадрида, а сам поехал в Эскуриал. Король прибыл в Пардо (замок в двух милях от Мадрида). Дон Хуан Австрийский, узнав о его приезде, также приехал туда. Дон Карлос, не знавший о поездке отца, решил посовещаться со своим дядей и доехал до Ретамара {Ретамар - местность почти на полпути из Мадрида в Пардо.}, откуда послал за ним. Принц рассказал ему о своем путешествии. Он сообщил, что Гарсия Альварес Осорио приехал из Севильи с полутораста тысячами экю в счет шестисот тысяч, которые он хотел получить, и что он оставил необходимые приказы для получения остальной суммы векселями во время путешествия. Дон Хуан ответил, что готов отправиться вместе с ним. Но, расставшись с принцем, он вернулся к королю, чтобы дать отчет о слышанном. Монарх отправился тогда в Мадрид, куда прибыл вскоре после дона Карлоса {Кабрера. Кн. 7. Гл. 22; Ван дер Гамен. Жизнь дона Хуана Австрийского. Кн. 1.}.


          Статья третья

    АРЕСТ ДОНА КАРЛОСА



          I. Прибытие короля немного расстроило планы дона Карлоса и помешало ему настоять на приготовлении лошадей в эту ночь. Он отложил все до следующего дня, чтобы подумать, что следует делать. В этот день (это было воскресенье, 18 января) король отправился к обедне и присутствовал на ней открыто с доном Карлосом и доном Хуаном. Последний подошел к принцу, который поспешно стал спрашивать о прибытии отца. Ответы дона Хуана были, несомненно, не очень удовлетворительны, потому что он был принужден вынуть шпагу для защиты от своего племянника и закричать о помощи. Пришли люди и положили конец сцене, которая могла стать трагической. Тогда король увидал, что он не может более откладывать принятие суровых мер против сына. Он посоветовался с несколькими лицами своего тайного совета; было решено арестовать принца в эту же ночь. Так и произошло. Взяли его бумаги, оружие и деньги. Луис Кабрера сообщил некоторые подробности об этом событии. Я предпочитаю сослаться на рассказ, записанный через несколько дней после этого события приставом комнаты самого принца.
          II. "Несколько дней принц, мой господин, не мог насладиться ни минутой покоя. Он постоянно говорил, что желает убить человека, которого ненавидит. Он сообщил об этом намерении дону Хуану Австрийскому, но скрыл имя лица, к которому питал вражду. Король отправился в Эскуриал, откуда послал за доном Хуаном. Неизвестен предмет их беседы; думают только, что она касалась зловещих проектов принца. Несомненно, дон Хуан открыл все, что знал. Король тотчас отправил его на почтовых за доктором Валаско; беседовал с ним о его проектах и о работе в Эскуриале, отдал приказания и прибавил, что он вернется не так скоро. Между тем наступил день юбилея, когда весь двор обыкновенно получает что-либо в честь рождественских праздников. Принц отправился вечером в субботу в монастырь Св. Иеронима {Это монастырь ордена иеронимитов, основанный Энрико IV. Рядом с монастырем находится старый королевский дворец, называемый Буэн-Ретиро (приятный покой).}. Я охранял его особу. Его королевское Высочество исповедался в этом монастыре, но не мог получить отпущения грехов из-за своих дурных намерений. Он обратился к другому духовнику, который ему также отказал. Принц сказал ему: "Решайтесь скорее". Монах ответил: "Пусть Ваше Высочество посоветуется об этом с учеными". Было восемь часов вечера. Принц послал свою карету за богословами монастыря Аточа {Аточа - доминиканский монастырь близ дворца Буэн-Ретиро, с восточной стороны.}. Их прибыло четырнадцать. Он послал нас в Мадрид за двумя монахами Альбарадо: одним - августинцем, другим - матуринцем. Он спорил со всеми и упорно желал получить отпущение, постоянно повторяя, что он так зол на одного человека, что убил бы его. Все эти монахи заявили, что принц требует невозможного. Он придумал другое средство и захотел, чтобы ему дали неосвященную гостию, лишь бы двор подумал, что он исполнил свой христианский долг, как и другие члены королевской фамилии. Это предложение повергло монахов в величайший ужас. На совещании рассуждали и о некоторых других крайне щекотливых пунктах, которые мне нельзя повторять. Все складывалось плохо. Настоятель монастыря Аточа отвел принца в сторону и искусно старался выведать у него, каков ранг лица, которое тот хочет убить. Принц отвечал, что это лицо очень высокого положения, и этим ограничился. Наконец настоятель обманул его, говоря: "Государь, скажите, что это за человек. Может быть, можно будет дать вам отпущение, смотря по роду удовлетворения, которое Ваше Высочество желает получить". Тогда принц сказал, что это король, его отец, против которого он питает злобу и которого хочет лишить жизни. Настоятель спокойно возразил: "Ваше Высочество, сами хотите убить короля, вашего отца, или при чьей-либо помощи?" Принц твердо стоял на своем намерении, поэтому не получил отпущения. Эта сцена окончилась в два часа пополуночи. Все монахи удалились, удрученные горем, в особенности его духовник. На другой день я провожал принца при его возвращении во дворец. В Эскуриале послали уведомить короля о случившемся.
          III. Монарх прибыл в Мадрид в субботу {Это было в субботу, но не 3 и не 10 января, а в следующую, 17 января, накануне ареста дона Карлоса.}. На другой день он в сопровождении своего брата и принцев {Принцы Венгрии и Чехии, которые находились тогда в Мадриде, а также дон Хуан Австрийский и Алессандро Фарнезе.} пошел слушать обедню публично. Дон Хуан, страдая от горя, посетил в этот день дона Карлоса. Принц запер двери и спросил относительно предмета его беседы с королем, его отцом. Дон Хуан отвечал, что вопрос шел о галерах {Тогда снаряжали несколько галер, командование которыми было поручено дону Хуану Австрийскому.}. Принц много расспрашивал его, чтобы выведать еще что-нибудь. Когда он увидал, что его дядя ничего не говорит ему больше, он вытащил шпагу. Дон Хуан отступил к двери и, найдя ее запертой, встал в оборонительную позу со словами: "Ваше Высочество, остановитесь". Бывшие снаружи, услыхав шум, открыли дверь. Дон Хуан удалился к себе. Принц, чувствуя недомогание, лег спать до шести часов вечера. Потом он встал и надел домашнее платье. Так как он ничего еще не ел с восьми часов, то велел принести вареного каплуна. В половине десятого он снова лег в постель. Я был в этот день на службе и ужинал во дворце.
          IV. В одиннадцать часов вечера я увидал короля сходящим с лестницы. Его сопровождали: герцог де Фериа, великий приор {Великий приор ордена св. Иоанна Иерусалимского. Это был дон Антонио Толедский, брат герцога Альбы и член государственного совета.}, помощник командира гвардии и двенадцать гвардейцев. Монарх имел оружие поверх орденов, а голова его была покрыта шлемом. Он направился к двери, у которой я стоял, и приказал мне запереть ее и не открывать никому. Все уже вошли в комнату принца, когда он закричал: "Кто здесь?" Офицеры подошли к изголовью его ложа и забрали шпагу и кинжал. Герцог Фериа захватил также аркебуз, заряженный двумя пулями {Герцог де Фериа был главным командиром королевской лейб-гвардии и членом государственного совета.}. Принц стал кричать и сыпать угрозами. Ему заметили: "Здесь государственный совет". Он хотел схватить оружие и защищаться и вскочил уже с постели, когда вошел король. Дон Карлос спросил его тогда: "Чего хочет Ваше Величество от меня?" - "Вы узнаете это", - отвечал ему монарх. Сейчас же заколотили окна и двери. Король приказал дону Карлосу спокойно оставаться в этой комнате, пока он не получит дальнейших приказаний. Затем он подозвал герцога Фериа и сказал: "Я вам поручаю особу принца, позаботьтесь о нем и постерегите его". Затем он обратился к Луису Кихаде, графу де Лерме и дону Родриго де Мендосе {Луис де Кихада, сеньор де Вилягарейя, был сыном мажордома Карла V в его уединении. Граф де Лерма был впоследствии первым герцогом и фаворитом Филиппа III. Дон Родриго де Мендоса был старшим сыном принца Эволи.}: "Я вам поручаю служить принцу, но ничего не делайте по его приказанию, предварительно не известив меня. Я приказываю всем под страхом объявления изменником надежно стеречь его". При этих словах принц стал громко кричать: "Ваше Величество приказали бы лучше убить меня, чем держать пленником. Это большой скандал для королевства. Если вы этого не сделаете, я сумею умертвить себя сам". Король возразил, что он не должен этого делать, потому что такие поступки совершают только сумасшедшие. Принц ответил: "Ваше величество так плохо обращается со мной, что принудит меня дойти до этой крайности не от безумия, а от отчаяния". Было еще много наговорено с обеих сторон, но ничего конкретного. Ни время, ни место не дали возможности дойти до чего-либо определенного.
          V. Король удалился. Герцог взял все ключи от дверей. Он отослал лакеев и других слуг принца. Он приставил к кабинету стражу: четырех горцев Эспиносы, четырех испанских алебардщиков и четырех немцев во главе с лейтенантом. Затем он подошел к двери, у которой я стоял, поставил здесь четырех других горцев и четырех гвардейцев и велел мне удалиться. Потом забрали ключи от письменных столов и сундуков принца; король велел принести их в свои апартаменты. Велели унести постели лакеев: герцог де Фериа, граф де Лерма и дон Родриго бодрствовали эту ночь при Его Высочестве. В другие ночи бодрствовало по два камергера, сменявшихся каждые шесть часов. Король поручил эту службу семи камергерам. То были: герцог де Фериа, Руи Гомес {Руи Гомео де Сильва, принц Эволи.}, приор дон Антонио Толедский, Луис Кихада, граф де Лерма, дон Фадрике {Дон Фадрике Энрикес, брат адмирала.} и дон Хуанде Веласко {Дон Хуан де Веласко, сын дона Габриэля, графа де Сируэла.}. Они были без оружия во время этой службы. Гвардейцы не позволили нам подходить ни днем, ни ночью. Два камергера ставили прибор. Мажордомы приходили за обедом во дворец. Не позволяли приносить ножей. Мясо приносили разрезанным. Не служили обедни в апартаментах принца, и он не слышал ее с тех пор, как находится в тюрьме {Впоследствии в апартаментах принца служили обедню. Это доказывает, что отчет был написан до 2 марта, когда последовал приказ о служении обеден.}.
          VI. В понедельник {В понедельник 19 января 1568 года.} король созвал в своих апартаментах все советы с их председателями. Каждому совету отдельно он сделал доклад об аресте своего сына. Он сказал, что арест состоялся по делу, касающемуся службы Богу и государству. Очевидцы уверяли меня, что монарх проливал слезы, говоря об этом. Во вторник Его Величество созвал также в своих апартаментах членов государственного совета. Собрание продолжалось с часу дня до девяти вечера. Неизвестно, чем оно занималось. Король вел следствие. Ойос {Настоящее имя его было Педро дель Ойо.} был секретарем. Монарх присутствовал при показаниях каждого свидетеля. Показания записаны и составляют тетрадь толщиною в шесть дюймов. Он передал совету привилегии майоратов {To есть старших сыновей, которые имеют право наследовать корону, которая есть майорат, или пожизненное замещение в порядке первородства или старшинства.}, a также короля и принца кастильских, чтобы члены совета с ними ознакомились.
          VII. Королева и принцесса {Хуанна, сестра короля, которая воспитывала принца до других учителей.} были в слезах. Дон Хуан приходил во дворец каждый вечер. Однажды он пришел в простом траурном платье. Король упрекнул его, велел снять этот костюм и одеться по-прежнему. В понедельник Его Величество приказал предупредить всех лакеев, чтобы они удалились в свои жилища, обещая позаботиться о них. Он перевел на службу к королеве дона Хуана де Веласко и дона Фадрике, брата адмирала, бывшего мажордомом дона Карлоса". На этом кончается рассказ пристава.
          VIII. Филипп II отлично понимал, что подобное событие не может остаться тайным и не преминет возбудить любопытство публики. Он подозревал, что оно даст материал для разных толков как в Испании, так и при иностранных дворах. Поэтому он счел нужным сообщить об этом прискорбном происшествии всем арихиепископам, епископам и другим прелатам, капитулам кафедральных соборов, королевским судебным палатам, гражданским и военным губернаторам провинций, городам и их коррехидорам, папе, императору германскому, некоторым государям Европы, Катерине Австрийской, королеве Португалии, вдове Иоанна III, сестре Карла V, тетке и теще Филиппа II, бабушке несчастного узника, тетке и бабушке -Анны Австрийской, на которой он женился. Столько титулов этой принцессы побудили Филиппа II написать ей собственноручное письмо, в котором он называет ее матерью и госпожой всей семьи. Этот монарх написал также Марии Австрийской, своей сестре, императрице германской, жене Максимилиана II и матери Анны. Луис Кабрера поместил в Истории Филиппа II это письмо, которое он считает адресованным императрице, но он ошибся: королева Португалии была единственная, кого можно было запросто называть матерью и госпожой всей семьи. В письме из Мадрида, адресованном папе и датированном 20 января, король говорил, что, несмотря на удручающее его горе, утешается тем, что сделал все возможное, чтобы дать хорошее воспитание сыну, и закрывал глаза на все, что могло произойти от его физической организации, но что теперь служение Богу и долг заботиться о благе подданных не позволяют дальше терпеть его поведение. Он кончает обещанием уведомить Его Святейшество об этом деле и просит помощи его молитв для счастливого исхода. В тот же день Филипп написал собственноручно другое письмо - королеве Катерине, своей тетке. Он сообщал ей о горе, разрывающем его отцовское сердце; он напоминал, что уже извещал ее о многих предшествующих событиях, которые заставляли бояться будущего; он заявлял также, что за арестом принца не должно следовать никаких наказаний, и что арест был решен, чтобы прекратить безобразия принца. Письмо к императрице, сестре монарха, было составлено почти в тех же выражениях.
          IX. В письмах, адресованных государем городам, он говорил: если бы он был только отцом, то никогда не решился бы предпринять подобное мероприятие, но королевский сан не позволил ему поступить иначе; действуя таким образом, он, по его словам, мог пресечь зло, которое причинила бы государству его слабость в этом деле. Диего де Кольменарес поместил в истории Сеговии письмо, которое этот город получил от Филиппа II. Подобные же письма получили остальные города, губернаторы, судебные палаты, епископы и капитулы. Все они были включены в другое, адресованное коррехидорам. Я видел письмо, написанное коррехидору Мадрида; оно может дать понятие обо всех остальных. Филипп II сообщил этому магистрату, что в случае если муниципалитет вздумает выбрать депутатов или сделать представления в пользу его сына, он должен постараться отклонить подобное намерение ввиду того, что отец не нуждается в мольбах для дарования милости сыну. Он предписывает также: если возникнет вопрос об ответе, то следует поступить так, чтобы не входить в детали этого дела и довольствоваться лишь заявлением, что, по их убеждению, отец, решившись на такой серьезный шаг, руководствовался очень вескими и справедливыми мотивами. Все, получившие королевские письма, ответили на них, хотя различным образом, как это можно легко себе представить ввиду большого количества лиц, писавших эти ответы. Монарх все их прочел и собственноручно пометил на письме, полученном из Мурсии: "Это письмо написано осторожно и сдержанно". Из этого видно, что оно понравилось больше других. Этот довод и желание представить ненапечатанный документ побудили меня дать его копию. Из него видно, что пришлось по вкусу Филиппу, учитывая трагические обстоятельства дела.
          X. "Священное, католическое и королевское Величество! Муниципалитет Мурсии получил посланное Вашим Величеством письмо. Он узнал о вашем решении относительно заключения нашего принца. Муниципалитет тысячекратно лобзает стопы Вашего Величества за выдающуюся милость, оказанную ему особым уведомлением об этом происшествии. Муниципалитет вполне убежден, что доводы и мотивы, руководившие Вашим Величеством, были очень важны и диктовались заботой об общественном благе и что вы не могли поступить иначе. Ваше Величество хорошо управляли королевством, содержали подданных в состоянии мира, дали великое распространение религии, поэтому естественно предположить, что в деле, так близко касающемся вас, вы решились на подобную меру, только имея целью служение Богу и общее благо народа. Город, однако, не может не испытывать истинного горя при виде важности причин, послуживших к новому огорчению Вашего Величества. Он не может думать без умиления, что имеет короля и государя, столь справедливого и столь заботящегося о благе своего королевства, которое ставит выше всего, и забывает для него нежную привязанность к своему родному сыну. Такое яркое доказательство этой любви должно обязать подданных Вашего Величества к засвидетельствованию их признательности путем покорности и верности. Город, всегда отличавшийся своим усердием, должен в эту минуту дать величайшее доказательство верности и спешит повиноваться всему, что Вашему Величеству будет угодно приказать. Бог да хранит католическую и королевскую особу Вашего Величества! В муниципальном совете Мурсии 16 февраля 1568 года".
          XI. Папа св. Пий V и все другие лица, которым писал Филипп II, ответили - ему, выступая в защиту его сына. Они говорили: можно надеяться, что такое серьезное событие явится уздой, сдерживающей принца, и заставит его переменить поведение. Никто не делал больше настояний, чем Максимилиан II. Правда, он был заинтересован в браке, которым хотел связать свою дочь и принца. Он не только написал письмо, но и послал в Мадрид эрцгерцога Карла для этой цели. Это путешествие мотивировалось тем, что эрцгерцог должен был отправиться во Фландрию для установления там спокойствия, и во Францию с целью вести переговоры о браке другой дочери Максимилиана с Карлом IX. Филипп II был непреклонен в своем решении. Он не удовлетворился содержанием принца в тюрьме и показал, что намерен продолжить его заточение. Это легко заметить из того, что 2 марта он подписал указ относительно тюремного режима дона Карлоса. Он велел засвидетельствовать этот приказ секретарю Педро дель Ойо и доверил его исполнение Руи Гомесу де Сильве, принцу Эволи. Король назначил этого вельможу своим заместителем во всем относящемся к обслуживанию принца и подчинил его приказаниям других офицеров. Статьи этого указа гласили в главнейшем следующее:
          XII. "Принц Эволи есть главный начальник всех лиц, используемых для обслуживания принца, для охраны, для снабжения его продовольствием, для его здоровья и для удовлетворения всех других нужд, которые он может испытывать. Он ночью и днем будет запирать дверь комнаты принца на щеколду, а не на ключ. Он не позволит Его Высочеству выходить оттуда. Его Величество назначает для охраны и обслуживания принца и для поддерживания компании с ним графа де Лерму, дона Франсиско Мандрика, дона Родриго де Бенавидеса, дона Хуана де Борху, дона Хуана де Мендосу и дона Гонсало Чакона. Никто другой, кроме вышеназванных лиц (за исключением врача, цирюльника и горца (montero) {Горец (montero) - ночной телохранитель короля Все лица этой гвардии называются горцами Эспиносы (monteras de Espmosa), потому что все они уроженцы местечка Эспиноса де-лос Монтерос. Эта привилегия была дарована владетельным графом Кастильским Фернандо Гонсалесом в вознаграждение за верность.}, приставленного для личных услуг принцу), не может входить в его апартаменты без разрешения монарха. Граф Лерма будет спать в комнате дона Карлоса. Если он почему-либо не сможет этого, то будет спать один из сеньоров, его товарищей. Один из них будет бодрствовать ночью; они распределят между собой исполнение этой обязанности попеременно. Днем они постараются быть все вместе в апартаментах, чтобы дон Карлос мог быть развлечен их компанией; они могут отлучиться от этой обязанности только по какому-нибудь делу. Эти господа будут говорить с принцем о незначительных вещах; они должны стараться никогда не вводить в беседу ничего относящегося к его делу и как можно меньше упоминать о том, что касается правительства. Они будут повиноваться всем приказаниям для обслуживания и удовлетворения его нужд; но они должны воздержаться от выполнения поручений к посторонним лицам или от последних к нему. Если случится, что дон Карлос введет в разговор что-либо относящееся к его заключению, они ему не ответят и сообщат принцу Эволи. Король настоятельно рекомендует им (если они не хотят нарушить верности, в которой присягали) ничего не передавать наружу из того, что делается или говорится внутри, не получив предварительно королевского согласия. Если кто-либо из них узнает, что об этом говорят или в городе, или в частных домах, он обязан доложить королю. Обедню будут служить в часовне, и принц будет слушать ее из своей комнаты в присутствии двух сеньоров, которым поручена его охрана. Ему дадут четки, молитвенник, Часослов и другие книги, которые он попросит, при том условии, что в них будет говориться о набожности, а не о других предметах. Шесть горцев, приставленных для охраны и обслуживания принца, принесут кушанья, предназначенные для его стола, в первую залу; они будут затем поданы Его Высочеству сеньорами из его охраны; горец возьмет блюда во второй комнате. Горцы будут служить днем и ночью, как распорядится Руи Гомес де Сильва. Двух алебардщиков поставят в тамбуре залы, ведущем во двор; они не позволят никому войти без разрешения принца Эволи. В его отсутствие они получат разрешение от графа Лермы; если же и его нет, они обратятся к сеньору, который будет исполнять обязанности начальника. Руи Гомес де Сильва уполномочен от имени короля предупредить испанских капитанов и немецких гвардейцев, чтобы они поставили восемь или десять алебардщиков снаружи тамбура. Эти люди должны также стоять на страже у двери принцесс. Двое из них будут помещены в апартаменты Руи Гомеса с момента открытия главного входа во дворец, до полуночи, когда закрывается комната принца и когда горцы начинают свою службу. Каждому из сеньоров, которые отправляют службу в комнате дона Карлоса, дозволяется иметь своего личного слугу; он выбирает из своих людей того, кто более заслуживает его доверия. Все эти люди принесут присягу перед принцем Эволи в точном исполнении каждым из них распоряжений этого указа. Руи Гомес, а в его отсутствие сеньоры, находящиеся под его начальством, дадут отчет королю обо всех допущенных оплошностях. Вышеназванный Руи Гомес уполномочен добавить к этому, что сочтет необходимым для обслуживания и что не было предусмотрено указом. Так как на него ложится вся ответственность, его приказания должны исполняться всеми людьми, подчиненными ему.
          XIII. Секретарь Ойо прочел этот указ всем служащим вместе и каждому отдельно. Они присягнули в исполнении его содержания, как и восемь горцев, включенных в статьи этого регламента.


          Статья четвертая

    ПРОЦЕСС ДОНА КАРЛОСА



          I. В предыдущей статье мы видели из рассказа пристава комнаты принца дона Карлоса, что Филипп II приказал начать процесс против своего сына. Король, приступив к допросу свидетелей через секретаря Педро дель Ойо, создал специальную комиссию для рассмотрения этого дела. В ее состав вошли дом Диего Эспиноса, кардинал, епископ Сигуэнсы, член государственного совета, главный инквизитор, председатель совета Кастилии; Руи Гомес де Сильва, принц Эволи, герцог Франкавилья и Пострана, граф Мелито, член государственного совета, главный камергер короля; дон Диего Бривиэска де Муньятонес, член совета Кастилии и член тайного совета короля; председательствовал в комиссии король. Ведение процесса было поручено Муньятонесу. Филип II, желая придать этому делу вид судопроизводства по преступлению об оскорблении Величества, велел взять из королевского архива в Барселоне и привезти в Мадрид документы процесса, предпринятого Хуаном II, его прапрадедом, королем Арагона и Наварры, против его старшего сына Карлоса, нринца Вианы и Героны, признанного подданными его преемником. Монарх приказал перевести их с каталонского языка на испанский, чтобы их легче было понять.
          II. Указ, касающийся тюремного режима дона Карлоса, соблюдался с такой строгостью, что, когда королева и принцесса Хуанна захотели посетить и утешить его, король не пожелал это разрешить. Монарх настолько не доверял никому, что жил как в заточении и прекратил привычные посещения своих загородных домов в Аранхуэсе, Пардо и Эскуриале. Он заперся в своих апартаментах и при малейшем шуме бросался к окну, чтобы узнать его причину и последствия, так опасался какого-либо смятения. Он постоянно подозревал, что фламандцы или другие лица являются сторонниками принца или, по крайней мере, притворяются таковыми.
          III. Между тем несчастный дон Карлос, который не привык управлять своими страстями, не сумел использовать подобающих средств для смягчения своей опалы. Он постоянно пребывал в величайшем нетерпении. Он отказался исповедаться и привести себя в такое состояние чтобы суметь исполнить религиозный долг, который испанская королевская фамилия всегда выполняла в вербное воскресенье. Его бывший учитель, епископ Осмы, умер 30 июля 1566 года. Король приказал доктору Суаресу Толедскому, своему первому воздаятелю милостыни, посетить дона Карлоса, чтобы постараться его убедить. Хотя принц всегда обращался с этим духовным лицом чрезвычайно почтительно, его усилия не привели ни к чему. Суарес написал ему в день Пасхи (18 апреля) длинное и трогательное письмо, в котором доказывал, используя убедительные доводы и аргументы, что Его Высочество не предпринимает ничего для улаживания своего дела и не только не придает ему благоприятного оборота, но еще более ухудшает его. Он утверждает, что у принца нет более ни друзей, ни сторонников, и напоминает ему различные скандальные сцены, которые увеличили число его врагов. Его письмо кончалось следующими словами: "Ваше Высочество может вообразить себе, что сделают и скажут все, когда узнают, что вы не исповедуетесь, и когда откроются другие страшные вещи относительно вас. Некоторые ваши поступки таковы, что - если бы речь шла о любом другом лице, а не о Вашем Высочестве - святой трибунал принужден был бы расследовать, христианин ли человек, совершивший это. Я, наконец, заявляю Вашему Высочеству со всей искренностью и преданностью, что вы подвергаете себя опасности потерять свое положение и (что еще хуже) свою душу. Я обязан с прискорбием и болью в сердце сказать вам, что нет иного средства, и как вернуться к Богу и к вашему отцу, который представляет Господа на земле; это единственный совет, который я могу вам дать. Если Ваше Высочество пожелает следовать моим наставлениям, обратитесь к председателю и другим добродетельным людям, которые не преминут сказать вам правду и повести вас по пути добра". Это письмо имело успех не больший, чем все другие попытки вразумить принца, который упорно отказывался от исповеди.
          IV. Отчаяние, в которое вскоре впал дон Карлос, привело к тому, что он не соблюдал ни малейшей правильности ни в пище, ни во сне. Владевший им гнев разжег его кровь, и его организм разгорячился до такой степени, что ледяная вода (которую он постоянно употреблял) не могла его успокоить. Он велел класть к себе в постель большое количество льда, чтобы умерить сухость кожи, которая стала невыносимой. Он ходил голым и босым и отказывался от всякой пищи; в течение одиннадцати дней он пил только воду со льдом. Он ослабел до того, что думал, будто ему не долго остается жить. Король, узнав о его состоянии, посетил его и обратился к нему с несколькими словами утешения. В результате принц стал есть больше, чем следовало в его положении. Его желудок лишился теплоты, необходимой для работы пищеварения. Это излишество породило злокачественную лихорадку, сопровождавшуюся припадками, выделением желчи и опасной дизентерией. За принцем ухаживал доктор Оливарес, первый врач короля, который входил один к больному и, выйдя из его комнаты, совещался с другими королевскими врачами в присутствии Руи Гомеса де Сильвы.
          V. Следствие, которое производил дон Диего Бривиэска де Муньятонес, к июлю достаточно продвинулось вперед, так что можно было сформулировать упрощенный приговор, не выслушивая виновного, или назначить королевского прокурора, который обвинил бы принца в преступлениях, констатированных предварительным следствием. Принцу не предъявили никакого судебного уведомления. Были только показания свидетелей, письма и другие бумаги. Из документов вытекало, что согласно законам королевства приходилось осудить дона Карлоса на смертную казнь. Он был изобличен в преступлении оскорбления Величества по двум пунктам: 1) потому, что составил план и пытался совершить отцеубийство; 2) потому, что хотел узурпировать государственную власть над Фландрией посредством гражданской войны. Муньятонес доложил королю об этом, а также о наказании, установленном законами для подданных, которые повинны в подобных преступлениях. Он присовокупил, что особые обстоятельства и личность преступника могут позволить Его Величеству использовать свою верховную власть для объявления, что общие законы не касаются старших сыновей короля, которые подчинены другим законам, имеющим более возвышенный характер и проникнутым политическими государственными соображениями и высшими интересами общественного блага; наконец, что монарх может, для блага своих подданных, смягчать наказания, налагаемые законами.
          VI. Кардинал Эспиноса и принц Эволи заявили, что они разделяют мнение советника Муньятонеса; Филип II сказал тогда, что сердце велит ему прислушаться к мнению советников, но что совесть не позволяет этого; он не думает, чтобы в результате вышло какое-нибудь благо для Испании; он полагает, напротив, что величайшее бедствие, которое могло бы случиться с его королевством, произойдет, если им будет управлять монарх, лишенный воспитания, таланта, рассудительности, добродетелей и полный пороков, страстей, особенно раздражительный, жестокий и свирепый; все эти соображения принуждают его, вопреки любви, связывающей его с сыном, и безысходной тоске, причиняемой этой страшной жертвой, продолжать судопроизводство по формам, предписанным законами. Невзирая на это и принимая во внимание, что здоровье сына вследствие уклонений от правильного распорядка находится в плачевном состоянии и нет никакой надежды на спасение, он полагает, что для смягчения последних страданий можно было бы несколько пренебречь оказываемым ему уходом, чтобы удовлетворить все его желания в питье и еде; судя по расстройству его мыслей, он не замедлит впасть в излишества, которые скоро приведут его к могиле. Единственное, что его занимает, говорил король, это необходимость убедить сына, что смерть неизбежна и ввиду этого ему непременно нужно исповедаться, чтобы обеспечить свое вечное спасение; это величайшее доказательство любви, которое он может дать своему сыну и испанскому народу.
          VII. Документы процесса не говорят об этом решении короля. Нет никакого приговора, ни подписанного, ни написанного; есть только небольшая заметка секретаря Педро дель Ойо, в которой сказано, что судопроизводство здесь остановилось, так как принц умер от болезни; вследствие этого не было произнесено никакого приговора. Доказательство этого факта существует в других бумагах, где были описаны редкие детали и анекдоты современности. Хотя эти бумаги не являются подлинными документами, они заслуживают доверия, потому что исходят от лиц, служивших в королевском дворце, и согласуются с тем, о чем некоторые писатели говорят намеками. Правда, писатели не пожелали ясно изложить это щекотливое дело, но они сказали достаточно, чтобы мы могли открыть истину. Впоследствии я приведу отрывки из произведений некоторых из этих авторов; теперь же я последую за нитью моего рассказа.
          VIII. Кардинал Эспиноса и принц Эволи, зная приговор, произнесенный устно Филиппом И, вообразили, что исполнят истинные намерения короля, если они ускорят момент смерти дона Карлоса. Они решили, что будет разумно, если они поручат врачу разъяснить принцу его состояние, не говоря ничего, что могло бы осведомить его о гневе короля и о судопроизводстве, послужившем причиной ареста; врач должен был подготовить принца выслушать увещания, которые нужно сделать в интересах его вечного спасения. Кардинал Эспиноса и Эволи надеялись этим средством убедить принца покорно выслушать советы об исповеди и приготовлении к смерти, которую Бог скоро пошлет ему для прекращения страданий. Принц Эволи имел совещание с доктором Оливаресом. Он говорил с доктором тем важным и таинственным тоном, который люди, опытные в придворной политике, умеют ловко употреблять, когда это нужно для целей государя и для их личных планов. Руи Гомес де Сильва отлично владел этим искусством, по мнению Антонио Переса, его друга и первого государственного секретаря, который был вполне осведомлен об этом происшествии. Он дал это понять в одном из своих писем, где говорит, что после смерти принца Эволи остается только он один, который посвящен в эту тайну.
          IX. Доктор Оливарес очень хорошо понял, что от него требуют исполнения смертною приговора, произнесенного королем, но необходимо исполнить его таким образом, чтобы честь принца не была затронута; следует, чтобы это походило на естественную смерть, явившуюся результатом болезни. Он постарался выразиться таким образом, чтобы дать понять принцу Эволи, что уяснил его намерение и смотрит на него как на королевский приказ, исполнение коего поручается ему.


          Статья пятая

    СМЕРТЬ ДОНА КАРЛОСА



          I. 20 июля доктор Оливарес предписал лекарство, которое дон Карлос принял. Луис Кабрера, в то время служивший во дворце и часто видавший принца Руи Гомеса, говорит в своей Истории Филиппа II, что это лекарство не принесло облегчения. Так как болезнь казалась смертельной, врач объявил больному, что было бы хорошо, если бы он приготовился умереть по-христиански и принял таинства.
          II. Дон Лоренте Ван дер Гамен рассказывает, что врач не без приказа и не без размышления дал принцу слабительное, от которого не получилось ничего хорошего, и что болезнь вскоре обнаружила смертельные симптомы {Ван дер Гамен. Жизнь короля Филиппа Мудрого ("Vida del fey D. Felipe el Prudente").}. Когда этот автор рассказывает о плане дона Карлоса совершить путешествие во Фландрию, о котором он сообщил дону Хуану Австрийскому, своему дяде, а тот в свою очередь передал его отцу, он говорит: "С этого времени Филипп стал принимать меры, чтобы помешать планам принца и спасти королевство; эти средства не дошли бы до той крайности, о которой всем нам известно, если бы король смог умерить разнузданные наклонности дона Карлоса или если бы принц решил отказаться от задуманного им плана" {Ван дер Гамен. Жизнь дона Хуана Австрийского ("Vida de D. Juan de Austria").}. Что означают эти слова: "эти средства не дошли бы до той крайности, о которой всем нам известно"? Каковы же были средства, до которых дошли и о которых все знали, когда писал современник этих событий, наш автор? Идет ли здесь речь об аресте и заключении принца? Это не было тайной; поэтому он мог писать об этом Открыто. Не так обстояло дело со смертью больного. Надо сопоставить это место со словами другого труда того же автора: "Врач дал ему слабительное, от которого не получилось ничего хорошего, но не без приказа и не без размышления, и болезнь вскоре обнаружила смертельные симптомы". Вскоре мы отыщем настоящий смысл обеих фраз.
          III. Фавиан Эстрада сказал в своей истории фландрских войн: "После столь бедственно проведенного полугодия, в течение которого его непоколебимый отец все-таки не был смягчен посольствами всех европейских государей, дон Карлос умер от болезни, которая с ним приключилась отчасти вследствие его отказа принимать пищу, отчасти от излишеств в пище, от того также, что он клал снег в свое питье, и, наконец, от душевного горя, если действительно не было применено насилие... Я знаю, что вещи, которые я рассказываю, не понравятся тем, кто, не заботясь об истине, с радостью воспринимает в дурном смысле все сказанное о действиях государей... Но так как эти вещи скрыты и не легко в них проникнуть, я предоставляю их тем писателям, которые желают получить славу прорицателей и угадывать разные события при помощи толкований оракулов".
          IV. Эта последняя фраза намекает на предсказание, которое Онмеро вывел при помощи числового значения букв одного стиха из первой книги Метаморфоз Овидия [80], написанного следующим образом: "FILIus ante DIeM patrlos InqVivIt Inannos".
          Смысл получается от сложения цифр, обозначенных капительными буквами этого стиха. Выходит число 1568, соответствующее году, когда принц дон Карлос замыслил покушение на жизнь своего отца.
          V. Фавиан Эстрада прибавляет, что он не считает правдоподобными уже данные им некоторые детали о причинах опалы дона Карлоса. Но остановимся особенно на словах: "если действительно не было применено насилие". Сопоставим их с фразой, которой он старается ответить на аргумент тех, кто, не заботясь об истине, с радостью воспринимает в дурном смысле все сказанное о действиях государей. Он не хочет смешиваться с ними, потому что это вещи скрытые и в них не легко проникнуть.
          VI. Луис Кабрера, историк Филиппа II, в своем рассказе о болезни и смерти дона Карлоса утверждает, что принятое им слабительное не дало полезного результата и болезнь стала казаться смертельной; далее этот историк прибавляет: "Об этом деле в Испании и вне этого королевства, а также в историях, написанных врагами Филлипа II и его соперниками, существует много рассказов. Я пишу то, что видел и о чем слышал тогда и после. Я могу это делать, потому что с детства был допущен в апартаменты государей. С годами эта доступность увеличилась благодаря частому общению с ними вследствие расположения, с которым некоторые министры были приняты королем, особенно принц Руи Гомес де Сильва и дон Кристобал де Мора, маркиз де Кастель-Родриго, влияние коего было выгодно для моего отца Хуана Кабреры де Кордовы. Все это, вместе с добротою, с какою Его Величество принял меня на службу, дало нам свободный доступ к важным лицам и возможность близкого общения с ними". Манера выражения Луиса Кабреры, заслуживает внимания. Он признает, что в Испании различно толковали о смерти дона Карлоса, но он хочет в то же время почтить память короля, сыну которого он посвящает свой труд. Поэтому он избегает всякого обсуждения, рассказывая о том, что видел и слышал в то время во дворце монарха, куда входил свободно и где видел также принца Эволи. Ясно, что этот наперсник Филиппа II остерегается открывать какой-либо его секрет без необходимости. Тем не менее Луис Кабрера полагал, что неприятные последствия лекарства и роковой оборот болезни могли явиться следствием специально принятых мер, потому что, если бы у него не было этой мысли, он не преминул бы энергично опровергнуть противоположное мнение, как и следовало делать.
          VII. Истории, опубликованные Кабрерой, Ван дер Гаменом, Опмеро и Эстрадой, согласны с тайными мемуарами того времени, которые я читал. Поэтому неудивительно, что принц Оранский в своем манифесте против Филиппа II приписал ему гибель сына {Ватсон. История царствования Филиппа II, на англ и фр. яз., приложение.}, что Жак Огюст де Ту, французский историк-современник, впрочем, очень осмотрительный, делает то же самое на основании подробностей, сообщенных ему Луи де Фуа [81], французским архитектором, строившим Эскуриал, и к этому приходит и Пьетро Джустиниане, венецианский дворянин, который долго жил в Испании, хотя он ошибся, допуская вмешательство святого трибунала в это дело и предполагая, что принц умер через несколько часов от действия яда; он высказывает и другие ошибочные мнения, излишне доверившись своим корреспондентам {Де Ту. История моего времени, на лат. яз. Т. II. Кн. 43}. Я изумлен, что другие авторы, цитированные Грегорио Лети, наговорили столько противоречащих друг другу вещей, что они кажутся вышедшими из-под пера авторов повестей или романов. Кончина принца произошла от таинственного лекарства, и приказ о приеме его был отдан тайно. Поэтому никто не сомневался, что эта смерть была насильственна, и каждый строил предположения для того, чтобы угадать, как она произошла.
          VIII. Однако права истины неотъемлемы; рано или поздно правда обнаружится. После двух с половиною столетий мы открываем столько фактов и деталей об этом событии, что их соединение вносит в наш ум внутреннее убеждение, что смерть дона Карлоса обладает всеми внешними признаками естественной смерти и что больной сам считал ее таковою. Рассказ некоторых благоразумных иностранных историков о последствиях лекарства уже опровергнут подлинными документами. Рассказ тех писателей, которые забавляются писанием романов под видом истории, опровергнут также. Поэтому, не останавливаясь долее на этом спорном предмете, я продолжу мой рассказ, излагая истину и пригласив читателей отбросить все, что они найдут противоречащего этому в других книгах.
          IX. Дон Карлос, узнав от Оливареса, что его болезнь неизлечима и смерть близка, побуждаемый в то же время приготовиться к ней, пожелал, чтобы позвали брата Диего де Чавеса, его духовника. Его приказание было исполнено 21 июля. Принц поручил монаху попросить прощения от его имени у короля, его отца. Тот велел ему ответить, что от всего сердца дарует прощение, дает свое благословение и надеется, что раскаяние поможет ему получить прощение от Бога. В тот же день он принял с большим благоговением таинства причащения и соборования. С соизволения короля он оформил завещание, которое было написано Мартином де Гастелу, его секретарем. 22 и 23 июля он был в агонии. В этом состоянии он спокойно выслушал увещания дона Диего де Чавеса и доктора Суареса Толедского, подателя милостыни.
          Министры предложили королю посетить сына и вторично дать ему свое благословение, представляя, что эта милость лучше всего утешит умирающего. Филипп II справился у двух вышеупомянутых духовных лиц. Те ответили, что дон Карлос сейчас хорошо настроен, но можно опасаться, что вид отца произведет смущение в его мыслях. Этот мотив на время удержал его. Однако, узнав в ночь с 23 на 24 июля, что его сын при последнем издыхании, он пришел в комнату и, простирая руку через плечи принца Эволи и великого приора, дал ему вторично свое благословение, не будучи им замечен. Сделав это, он вернулся весь в слезах. Вскоре после его ухода последовала смерть дона Карлоса, который испустил последнее дыхание в четыре часа утра 24 июля, накануне праздника св. Иакова, патрона Испании.
          X. Смерти этого принца не скрывали; наоборот, его похоронили со всей пышностью, приличествующей его сану, в церкви королевского женского монастыря Св. Доминика в Мадриде, но надгробной речи не было произнесено. Филипп II оповестил о смерти дона Карлоса всех лиц и все корпорации, которые он уведомил о его заключении. У меня имеется копия письма, которое он написал толедскому капитулу 27 июля. Оно подписано монархом и контрасигнировано Франсиско де Эрасо, государственным секретарем. У меня есть также копия письма этого статс-секретаря к дону Диего Де Суньиге, коррехидору Толедо, от 28 июля. Он дает подробный отчет о начале, причинах и течении болезни дона Карлоса, о его безропотности и набожности в последние три дня жизни. Город Мадрид торжественно справил его заупокойное поминовение 14 августа. Проповедь была сказана братом Хуаном де Товаром, настоятелем доминиканского монастыря Аточа. Это он в ночь с 27 декабря предыдущего года обманул принца, заставив его объявить, кого он хотел убить. Наконец, в том же году напечатали длинную реляцию о болезни, смерти и погребении принца. Муниципалитет Мадрида поручил составить ее Хуану Лопесу дель Ойо, профессору латинского языка в столице.
          XI. Испания горько оплакивала смерть дона Карлоса не только по причине предшествовавших ей страданий, но и потому, что у короля не осталось мужского потомства. Принц был единственным плодом первого брака короля с Марией Португальской. Он не имел детей от второго брака с Марией Английской. Его третий брак с Елизаветой Французской дал еще двух дочерей: Изабеллу-Клару-Евгению, родившуюся 12 августа 1566 года, и Катерину, родившуюся 10 октября 1567 года. Все надежды возлагались на третью беременность королевы, о которой стало известно незадолго до смерти дона Карлоса. Ожидание народа было обмануто, потому что добродетельная Елизавета умерла от выкидыша 23 октября 1568 года.
          XII. Это несчастье (и дурное мнение, господствовавшее в Европе о Филиппе II, на которого смотрели как на государя лицемерного, жестокого и кровожадного) подало повод к обвинению его сначала принцем Оранским (а потом и многими другими) в насильственной смерти королевы. Во Франции были противоположного мнения, так как Карл IX послал в Мадрид чрезвычайного посла с выражениями соболезнования; Филипп II был действительно безутешен, видя себя без наследника, которого он ожидал от жены. Хуан Лопес дель Ойо опубликовал в 1569 году точный отчет о болезни и смерти королевы Елизаветы, где приводятся некоторые обстоятельства, несовместимые с употреблением яда, от которого, как говорили, она умерла. Известно, что принцем Оранским овладели ненависть и жажда мести. Нельзя верить в реальность преступления, у которого нет ни цели, ни мотивов, ведь Филипп был заинтересован в ожидании результатов родов королевы. Другие писатели, верившие в реальность преступления, старались открыть его причину, и явились на сцену авторы романов, которые думали отыскать ее в мнимой интриге дона Карлоса. Предположим, что она существовала в действительности. Но есть исторические доказательства, что она могла начаться только со времени возвращения принца из Алькалы, а в эту эпоху он горячо желал жениться на Анне Австрийской [82], своей кузине. Эта принцесса стала четвертой женой Филиппа II и матерью Филиппа III, его преемника. Монарх женился на всех принцессах, предназначавшихся для его несчастного сына; такова, по-видимому, была его участь.
          XIII. Наконец, Филипп II, желая сохранить воспоминание о правосудии, которое он проявил в деле своего сына, приказал собрать вместе и сохранить оригинал документов и перевод процесса, веденного в Барселоне против дона Карлоса, принца Вианы и Героны. Известно, что дон Франсиско де Мора, маркиз де Кастель-Родриго, наперсник короля по смерти Руи Гомеса де Сильвы, в 1592 году положил эти документы в зеленый ящик, и король отправил его запертым и без ключа в королевский архив в Симанкас, где он находится и сейчас, если его не перевезли в Париж по приказанию французского правительства, как об этом говорили в Испании.


          Глава XXXII

    ЗНАМЕНИТОЕ ДЕЛО ДОМА БАРТОЛОМЕО КАРРАНСЫ, АРХИЕПИСКОПА ТОЛЕДО, ДО ЕГО

    ЗАКЛЮЧЕНИЯ В ТЮРЬМУ

          Статья первая

    ЖИЗНЬ АРХИЕПИСКОПА ДО НАЧАЛА ЕГО ПРОЦЕССА



          I. Из многочисленных людей, ставших жертвами своеобразных форм, которым следовала испанская инквизиция при ведении начатых ею процессов, дом Бартоломее Карранса де Миранда, архиепископ Толедо, был, быть может, одной из самых знаменитых жертв. Судопроизводство, которое велось по его делу в Испании, копии документов, посланные из Мадрида в Рим, - все вместе образует не менее двадцати четырех томов в лист, а в каждом томе от тысячи до тысячи двухсот листов. Итак, можно с достоверностью утверждать, что, не считая следственных документов процесса, составленных в Риме, проверенные копии коих не были присоединены к мадридскому судопроизводству, число писаных листов превышает двадцать шесть тысяч. Если бы следствие и ведение этого процесса были публичны, обычны и согласны с естественным правом, с законами королевства, с уголовным кодексом, соблюдаемым в епархиальном церковном суде и в судебных палатах, двух тысяч листов было бы довольно для его объема, и не потребовалось бы трех лет для его окончания, несмотря на множество написанных архиепископом сочинений, которые приходилось рассматривать и обсуждать. Огромное количество писаного материала должно, несомненно, заключать много фактов, которые остались неизвестны дому Педро Саласару де Мендоса, канонику-судье Толедо, автору Жизни и приключений, счастливых и несчастных, дома Бартоломео Каррансы. Этот уважаемый и правдивый писатель произвел самые точные изыскания и (что не в обычае у людей очень богатых) не пожалел ни забот, ни затрат, чтобы открыть истину. Но эти издержки не помогли ему проникнуть в тайну, которая покрывает все действия инквизиторов. Я читал этот процесс и сделал из него извлечения, которые дают мне возможность дополнить упущения, существующие в труде этого ученого каноника, и исправить некоторые невольные ошибки, которые у него встречаются. Я уплачу этот долг публике.
          II. Бартоломео Карранса родился в 1503 году в Миранда-де-Арге, городке королевства Наварра. Он был сыном Педро Каррансы и внуком Бартоломео, из дворян Миранды. Следовательно, его настоящая фамилия была Карранса, хотя доказано процессом, что, будучи доминиканским монахом, он назывался Миранда, по имени его родины. Когда он был назначен архиепископом, его стали называть Карранса де Миранда, чтобы показать тождество. Однако он подписывался "брат Бартоломео Толедский" (frater Bartholomeus Toletanus), согласно обычаю своего времени. Род Каррансы продолжался от отца к сыну до восемнадцатого столетия через Педро, брата архиепископа. Последнему было двенадцать лет, когда старанием его дяди Санчо де Каррансы, доктора университета в Алькала-де-Энаресе и противника знаменитого Эразма, он был принят в коллегию Св. Евгения, подчиненную этому университету. Когда он достиг пятнадцатилетнего возраста, он перешел в коллегию Св. Бальбины в том же университете для изучения того, что тогда называли философией и искусствами и что сводилось к общим понятиям о логике, метафизике и физике. В 1520 году он принял монашество в доминиканском монастыре Веналах в Алькарии, перенесенном впоследствии в город Гвадалахару. Как только он постригся, его отправили изучать богословие в Коллегию св. Стефана в Саламанке. В 1525 году он был помещен в коллегию Св. Григория в Вальядолиде.
          III. Успехи, которые проявлял Бартоломео в столь юном возрасте, были поразительны. Доказательство этого имеется в его процессе. Брат Мигуэль де Сан-Мартин, доминиканец, в возрасте более сорока пяти лет, профессор коллегии Св. Григория в Вальядолиде, 19 ноября 1530 года донес на него инквизиции, говоря перед инквизитором Морисом, что два или три года тому назад у него было несколько разговоров с Каррансой по вопросам, касающимся совести, и он заметил, будто этот молодой монах сильно ограничивает папскую власть касательно церковных обрядов; некоторые его выражения, повторяемые несколько раз, заставили предполагать, что мнения Каррансы об этом предмете ложны и что ему следует сделать за них выговор. Из того же процесса вытекает, что, когда в 1527 году была создана комиссия для рассмотрения учения Эразма и этот важный вопрос сделался в 1528 году предметом всеобщих разговоров, Карранса был одним из тех, кто выразил мнение, противоположное общепринятому. 1 декабря 1530 года на него донес тому же инквизитору Морису брат Хуан де Вильямартин, член коллегии Св. Павла в Вальядолиде. Он говорил, что Карранса был горячим защитником Эразма даже относительно его учения о таинстве покаяния и о частой исповеди лиц, у которых имеется только отпустительный грех; когда ему противопоставили пример св. Иеронима [83], он уверял, что нельзя подтвердить факт никаким достоверным церковно-историческим авторитетом; Карранса говорил также, что не следует осуждать Эразма за утверждение, что Апокалипсис - творение не св. Иоанна Богослова, но другого священника, носившего то же имя [84].
          IV. Эти два доноса были записаны под э 17 в реестре инквизиторской ревизии, произведенной в 1530 году в округе Вальядолида. Тогда ничего не предприняли против Каррансы, потому что не признали мотивы и улики достаточными для установления обвинения. Впоследствии перемена инквизиторов и секретарей предала все забвению, и о доносах вспомнили, когда архиепископ подвергся аресту. Когда следствие по его процессу двинулось вперед и были пущены в ход всевозможные средства для отыскания материала обвинительных пунктов, перерыли все реестры и все связки доносов и приостановленных следствий и нашли два вышеупомянутых доноса. Их внесли в число свидетельских показаний под номерами 94 и 95, тогда как, следуя порядку дат, им следовало быть под номерами 1 и 2.
          V. Так как эти доносы были неизвестны вне инквизиции, ректор и члены совета коллегии Св. Григория в Вальядолиде представили в 1530 году Каррансу к званию профессора философии. В 1533 году его назначили помощником профессора богословия. В 1534 году, по смерти профессора этой кафедры брата Яго де Астудильо, Карранса занял его место. Затем вскоре он был назначен квалификатором святого трибунала вальядолидской инквизиции, который воспользовался несколько раз его услугами и отблагодарил его преследованием, составляющим предмет этой истории. В 1539 году он был послан в Рим для присутствия в генеральном капитуле своего ордена. Прибыв в этот город, он был избран для ведения диспута, что обыкновенно поручали лицам, способным провести его с наибольшим блеском. Он справился с этим поручением, к удовольствию своих начальников, в присутствии нескольких кардиналов, между прочим кардинала Караффы (впоследствии ставшего папой под именем Павел IV) и дона Хуана Манрике де Лары, маркиза д'Агилара, испанского посла. Обнаруженный им талант доставил ему степени доктора и магистра богословия, а папа Павел III разрешил ему читать запрещенные книги.
          VI. По возвращении в Испанию он с величайшим успехом преподавал богословие в коллегии Св. Григория. В 1540 году его добродетели, милосердие и сочувствие бедным проявились весьма ярко. В этом году совсем не было урожая в горах Леона и Сантандера, и несчастные жители этой области во множестве пришли в Вальядолид. Карранса не только кормил в своей коллегии сорок этих бедняков, но делал для них сборы по городу и продал все свои книги, оставив только Библию и Суммы св. Фомы. В это время он был постоянно занят то в святом трибунале в качестве квалификатора, то у себя дома, просматривая книги, присланные ему верховным советом, то на городской площади, произнося проповеди на аутодафе, справлявшихся там, например на аутодафе Франсиско Сан-Романа, сына старшего алькальда Брибиэски, который был сожжен живьем как нераскаявшийся лютеранин. В том же 1540 году он был назначен в епархию Куско. Когда известие о его назначении было принесено ему доном Хуаном Бернардом Диасом де Луке, членом совета Индий (который был потом епископом Калаоры), Карранса ответил ему, что, если правительство желает послать его в Америку в качестве проповедника Евангелия, он готов повиноваться, но только не в должности епископа или приходского священника. Его отказ приняли во внимание.
          VII. В 1545 году Карранса отправился на Тридентский собор в качестве богослова, посланного Карлом V. Он оставался там три года и много работал во всех конгрегациях под главенством папских легатов и испанского посла. Кардинал дом Пабло Пачеко, епископ Хаэна, а затем Сигуэнсы (декан испанских прелатов, присутствовавших на соборе), настоятельно предложил ему произнести проповедь об оправдании перед отцами собора, собравшимися в приходской церки Св. Лаврентия в Триенте. В 1546 году он напечатал в Риме один из своих трудов под заглавием Итог соборов, а в Венеции - Другой труд: Богословская полемика. В 1547 году он опубликовал трактат О резиденции епископов, доставивший ему множество врагов; на этот труд нападал брат Амброджио Катерине, доминиканец, а защищал его тоже доминиканец, брат Доминике Сото.
          VIII. По возвращении в Испанию в 1548 году он был назначен духовником Филиппа II, тогда принца Астурийского. Император письмом из Германии дал ему знать о назначении, а принц Астурийский, который был тогда в Коллиуре, со своей стороны уведомил его об этом, послав приказ выехать в этот город, чтобы сопровождать его в путешествии по Фландрии и Германии. Карранса поблагодарил государей, но отказался от должности, считая себя недостойным ее, хотя брат Педро де Сото, его ученик, был тогда духовником Карла. В 1549 году монарх назначил его епископом Канарских островов; но Карранса отказался, извиняясь таким же образом, как он сделал в 1540 году при отказе от назначения епископом Куско. Доминиканцы Паленсии в том же году избрали его настоятелем своего монастыря. Он принял это предложение. В том же году он составил толкование на Послание св. Павла к Галатам. В 1550 году он был назначен провинциалом монастырей Кастилии и посетил свою провинцию, ревностно заботясь о восстановлении всех правил, если было введено послабление, а особенно годовщин, заупокойных обеден и других служб, установленных во спасение душ чистилища.
          IX. Когда Тридентский собор был созван вторично в 1551 году, Карранса отправился туда по приказанию императора, снабженный полномочиями от дома Хуана Мартинеса Силисео, кардинала-архиепископа Толедо. Он присутствовал на всех собраниях и конгрегациях до 1552 года, когда собор был вторично приостановлен. В числе разных поручений, доверенных ему, было составление индекса. Для этой цели ему доставили множество книг, из которых он велел сжечь те, которые считал пагубными, а остальные отдал в доминиканский монастырь Св. Лаврентия в Триденте. По приезде в Испанию, когда окончился срок его должности провинциала, он вернулся в свою коллегию Св. Григория в Вальядолиде. В это время принц-регент королевства, советы Кастилии и инквизиции и святой трибунал Вальядолида были постоянно заняты обсуждением щекотливых и затруднительных дел. В числе прочих надо назвать произведенный домом Диего де Таверой (членом верховного совета, а затем епископом Хаэна) разбор нескольких Библий и работу над подготовкой той, которая была с большой точностью напечатана по-латыни и послужила образцом для последующих изданий.
          X. Когда был решен брак Филиппа II с Марией, королевой Англии, брат Бартоломее отправился в это королевство в 1554 году, чтобы вместе с кардиналом Поло подготовить вступление этого королевства в лоно Церкви и признание им папы. Вскоре отправился туда и король. Было бы затруднительно дать точное представление о том, что Карранса сделал в Англии в интересах католической религии. Почти все время он проводил в проповедях и добился обращения великого множества еретиков. Он убедительно отвечал письменно или устно на аргументы колеблющихся и этим способом сумел утвердить их в вере. Когда Филипп II покинул Лондон в 1555 году, чтобы отправиться в Брюссель, Карранса остался при королеве, которой его помощь была полезна для укрепления католического учения в университетах и для завершения других дел крайней важности. По приказанию кардинала Поло, папского легата, он редактировал каноны, декретированные на национальном соборе. Он содействовал казни некоторых упорных еретиков, особенно Томаса Кранмера [85], архиепископа Кентерберийского, примаса Англии, и Мартина Босера [86], который трудился неустанно над разъяснением заблуждений не только лютеранских, но и своих. Усердие Каррансы часто подвергало его опасности потерять жизнь, исполняя апостолические обязанности.
          XI. В 1557 году, отправившись во Фландрию, чтобы дать отчет Филиппу II обо всем, что он сделал в Англии, Карранса велел с большой старательностью собрать и сжечь книги, зараженные ересью Лютера и других протестантов. Так же он поступил во Франкфурте при помощи брата Лоренте де Вильявисенсио, августинского монаха, посланного в этот город в светском платье. Он простер свои заботы в этом отношении до Испании, внушив королю, что много вредных книг ввозилось через Арагон. Вследствие этого Филипп дал приказ главному инквизитору перехватывать все подобные произведения. Карранса, желая сделать эту меру более действенной, составил списки испанцев, уроженцев Севильи и других городов, бежавших в Германию и Фландрию и посылавших еретические книги в Испанию. Подлинник этого списка был найден в его бумагах при аресте.
          XII. Дом Хуан Мартинес де Силисео, архиепископ Толедо, умер 31 мая 1557 года, и король назначил его преемником дома Бартоломео Каррансу. Тот не принял этого предложения и, наоборот, предложил трех лиц, сказав, что выбор короля должен был бы пасть скорее на них, чем на него. Эти три лица были: дом Гаспар де Суньига-и-Авельянада, епископ Сеговии, впоследствии кардинал и архиепископ Севильи; дом Франсиско де Наварра, епископ Бадахоса, а затем архиепископ Валенсии; дом Альфонсо де Кастро, францисканский монах, который умер, получив назначение архиепископом Сант-Яго. Отказ Каррансы, хотя и повторенный трижды, был бесполезен. Король стал говорить с ним как государь и приказал ему принять назначение, если он не желает отказать ему в повиновении как подданный. Из описи бумаг, захваченных у Каррансы при аресте, явствует, что, в них находился оригинал этого приказа. Павел IV хорошо узнал Каррансу де Миранду на Тридентском соборе; он знал, что Карранса был потом в Англии, Германии и Фландрии, и избавил от формальностей, которые римская курия обыкновенно предписывает исполнять назначенным епископам. 16 декабря 1557 года на пленарном заседании консистории он был провозглашен достойным епископского сана, и ему были посланы буллы. Педро де Мерида, каноник Паленсии, и дон Диего Бривиэска де Муньятонес, член совета Кастилии и королевского тайного совета, 5 марта 1558 года вступили во владение толедской кафедрой в силу полномочий, данных им в Брюсселе 15 января 1558 года. Педро де Мерида жил в Толедо для управления епархией до прибытия архиепископа. Вальядолидская инквизиция преследовала его впоследствии, найдя в бумагах этого прелата письма к архиепископу. Он был также скомпрометирован братом Домиником де Рохасом и другими сообщниками доктора Касальи.
          XIII. Архиепископ Карранса был посвящен в Брюсселе 27 февраля 1558 года кардиналом Гранвеллой, Антуаном Перено, епископом Арраса, который впоследствии стал первым архиепископом Мехельна. Он напечатал в Антверпене свой катехизис на испанском языке под заглавием: Толкование преподобнейшего господина брата Бартоломео Каррансы де Миранды архиепископа Толедо, на христианский Катехизис; в четырех частях, содержащих все, что мы исповедуем при святом крещении, как видно на следующей странице; посвященное светлейшему господину, королю Испании и проч., нашему государю. В Антверпене, в типографии Мартина Нусио, в 1558 году, с королевской привилегией. Затем он отплыл в Испанию и 10 августа приехал в порт Ларедо, откуда он отправился в Вальядолид, где тогда пребывал двор. В том же месяце он присутствовал несколько раз на заседаниях совета Кастилии и совета инквизиции. Последнему он отдал отчет обо всех мерах, принятых им против бежавших во Фландрию испанских еретиков и против ввоза в Испанию книг, зараженных ересью. В середине сентября он уехал из Вальядолида, чтобы представить Карлу V отчет во всех делах, порученных ему Филиппом II, и чтобы явить знак уважения государю, уже удалившемуся в монастырь Св. Юста. Он прибыл туда в ту минуту, когда император был удручен бременем болезни, от которой умер через два дня. Я уже рассказал в главе XVIII, что произошло при этом посещении. Он отправился в свою епархию, прибыл в Толедо 13 октября и прожил там до 25 апреля 1559 года, когда он отправился в Алькала-де-Энарес, намереваясь произвести общий объезд своей епархии. В течение шести месяцев, пока он пребывал в столице, он служил для всех, особенно капитул, примером добродетелей, которые должны отличать епископа, тратя все свое время на проповедь, раздачу милостыни, посещение узников и больных и на наблюдение за тем, чтобы возносили молитвы за умерших. Его -поведение было одинаково во всех местах, которые он посещал, до прибытия в Торрелагуну, где он был арестован по приказанию инквизиции 22 августа. Ему велели отправиться в Вальядолид, куда он прибыл 28 августа в два часа пополуночи. Вместо тюрьмы ему отвели часть дома, принадлежащего майорату дона Педро Гонсалеса де Леона, а другую часть его занял дом Диего Гонсалес, инквизитор, приставленный сторожить его. Мне показалось нужным выяснить, что предшествовало той мере, которая получила большую огласку и вызвала изумление, скандал и страх не только во всей Испании, но и в Италии, Германии, Англии и Фландрии.


          Статья вторая

    ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ СЛЕДСТВИЕ ПРОЦЕССА



          I. Архиепископ Карранса навлек на себя вражду и ненависть некоторых епископов с 1547 года, когда опубликовал трактат О резиденции епископов. Я прибавлю: страсти легко проникают в людские сердца, и начиная с первых же заседаний Тридентского собора репутация ученого, которою он пользовался более некоторых других лиц, считавших себя его учителями в этом отношении, сделала их его врагами или, по крайней мере, соперниками. К этому числу принадлежал Мельхиор Кано, доминиканец, о котором я много говорил. Соперничество перешло в открытую зависть как со стороны Кано, так и со стороны брата Хуана де Реглы, иеронимита, духовника Карла V, как только Карранса был назначен архиепископом Толедо. Ненависть, вражда, досада и другие подобные настроения стали обыкновенными у многих священников, когда они узнали, что Карранса отказался от предложенного сана и предложил королю трех вышеупомянутых лиц, потому что они считали себя выше тех, кого назвал архиепископ. Мстительность, которую внушило им это предпочтение, приоткрывает часть их душевного состояния. К этому числу принадлежали: дом Фернандо Вальдес, архиепископ Севильи, главный инквизитор, дом Педро де Кастро, епископ Куэнсы, сын графа де Лемоса, гранда Испании первого класса; а особенно человек величайших достоинств - дом Антонио Агостино, епископ Лериды, архиепископ Таррагоны, светоч Испании в богословской литературе. Эти три личности прибегли к притворству для прикрытия своих истинных чувств, но слова и поступки вполне разоблачили их.
          II. Кроме этого главного мотива заговора, составленного против архиепископа, можно предположить и другой. Прелат работал над катехизисом в несколько приемов и дал копию своего труда из нескольких разрозненных частей донье Эльвире де Рохас, маркизе Альканисес; отдавая в печать, он разделял свою работу на тетради по мере того, как они выходили из типографии; таким образом в феврале 1558 года труд был уже в полном виде в Вальядолиде, а в марте получено было несколько экземпляров из Фландрии. Маркиза Альканисес доверила этот труд некоторым доминиканцам, ученикам или сторонникам архиепископа, в частности брату Хуану де ла Пенье, брату Франсиско де Тордесильясу и брату Луису де ла Крусу. Этот труд был прочтен также Мельхиором Кано, который говорил о нем много дурного в разных беседах и давал весьма прозрачно понять, что в нем содержатся тезисы, рискованные, опасные, непристойные и отдающие ересью Лютера. Дом Фернандо Вальдес, главный инквизитор, узнав о случившемся, велел купить несколько экземпляров этого труда, передал их лицам, образ мыслей коих был ему известен, и посоветовал им внимательно прочесть эту книгу, указать, что им покажется заслуживающим богословской отметки, и доложить ему; однако они не должны были высказывать свое мнение письменно без вторичного совещания с ним. Избранные им лица были: брат Мельхиор Кано, брат Доминго Сото, брат Доминго Куэвас, магистр Карлос и брат Педро Ибара, провинциал францисканцев, брат одного инквизитора.
          III. Этот труд был также отправлен дому Педро де Кастро, епископу Куэнсы, и можно сказать, что его ответ, посланный из Парехи 28 апреля 1558 года, послужил основанием для процесса Каррансы, хотя можно отыскать и другое в собрании фактов, содержащихся в различных документах, найденных у архиепископа. Из письма, посланного Кастро главному инквизитору, видно, что тот спрашивал его мнение о катехизисе. Кастро отвечает, что этот труд показался ему очень опасным; обещает высказать свои доводы и теперь уже заявляет, что в статье об оправдании есть тезисы, зараженные лютеранством; услыхав, продолжает он, как автор говорил в том же смысле на Тридентском соборе, он составил дурное мнение о его учении, хотя до сих пор не думал, что Карранса исповедует в душе эти ложные убеждения, но теперь он переменил мнение, потому что лютеранские тезисы встречаются здесь очень часто. Это доказывает, что автор проникся духом ереси. Дом Педро де Кастро прибавляет, что его мнение основывается еще и на других фактах, о которых он сообщил доктору дону Андреа Пересу, члену верховного совета.
          IV. Из другой бумаги, подписанной тем же епископом 1 сентября 1559 года, видно, что его сообщение члену совета сводилось к следующим пунктам: находясь в Лондоне во время Великого поста 1555 года, он присутствовал на проповеди, произнесенной Каррансой перед королем, и заметил, что проповедник, представляя, что он видит на небе распятого Иисуса Христа, говорил об оправдании людей живою верою в страдания и смерть Иисуса Христа в выражениях, близких к лютеранству. Епископ высказал брату Хуану де Вильягарсии, спутнику Каррансы, как он возмущен этой проповедью, на что тот ответил, что дом Бартоломее произносил ее в прошлом году в Вальядолиде, и он сам нашел ее достойной порицания. Епископ Кастро прибавляет, что, высказав свой образ мыслей Каррансе, он приписал чувству смирения хранимое им молчание. В другом случае тот же проповедник, стоя на кафедре перед королем, заявлял, что есть непростительные грехи. Сначала он подумал, что ослышался, но затем сомнения исчезли, потому что этот тезис повторялся часто. В конце письма епископ говорит, что в другой проповеди, произнесенной перед королем, дом Бартоломее говорил таким образом, что можно было подумать, что за два реала (десять су, полфранка) покупаются индульгенции, даруемые буллою о крестовом походе; он подумал, что подобный способ выражения опасен в Англии среди еретиков. "Все сказанное мною, - заключил Кастро, - согласуется с показанием, данным 18 октября 1559 года братом Ангелом де Кастильо после ареста архиепископа. Там сказано, что он слышал, как Кастро рассказывал в Лондоне историю о проповеди; показание заканчивается словами: "Карранса проповедовал, как мог бы это сделать Филипп Меланхтон".
          V. Из этого письма видно, что сомнения в отношении Каррансы возникли у Кастро только через три года после путешествия в Лондон и что он счел себя обязанным сделать донос тогда, когда потерял надежду стать архиепископом Толедо. Если бы дом Бартоломео продолжал быть простым монахом, никто никогда на него не донес бы. Главный инквизитор передал письмо, полученное им от Кастро, для начала преследования; но он не упомянул о том, которое сам ему писал, и это доказывает, что оно не имело официального характера. Член совета дон Андреа Перес не заявил и не удостоверил ни одного из фактов, о которых упоминает епископ. Таким образом, в судопроизводстве не было показания, когда был дан приказ об аресте. Так как этого документа недоставало, то через полтора года сочли нужным дополнить судопроизводство письмом, подписанным епископом. Можно ли после этого подвергать сомнению злоупотребления, взращиваемые таинственными приемами инквизиции? Вот почему, когда материалы дела были получены в Риме, с величайшим изумлением увидали царивший в нем беспорядок, и процесс назвали: "необработанная и беспорядочная груда" (rudis indigestaque moles).
          VI. Брат Хуан де Вильягарсия, будучи уже в тюрьме, 17 сентября 1561 года заявил, что он вспомнил, будто слышал, как епископ Куэнсы говорил о проповеди, сказанной в Лондоне Каррансой, но не помнит, говорил ли Кастро, что он был возмущен этой проповедью или что она представляла собой что-либо способное произвести это действие. Впрочем, в этом можно убедиться, прочитав ее, так как она была переписана, как и все проповеди, произнесенные Каррансой. Он прибавил, что он, как старый товарищ Каррансы, участник всех его предприятий, поверенный его мнений, переписывавший все, что тот составил, может лучше кого-либо другого защитить чистоту его веры. Он старался убедить, что ни в проповедях, ни в катехизисе нет ни одного тезиса, смысл коего не был бы католическим, что судящие об этом иначе нанесут оскорбление добродетелям Каррансы и его горячему усердию к чистоте католической религии, которое он обнаружил на Тридентском соборе, в Англии, Германии и Фландрии.
          VII. Итак, очевидно, процесс архиепископа Толедо обязан своим происхождением злобному чувству дома Фернандо Вальдеса, которое довело его до того, что он поступил в начале апреля 1558 года как человек, пожираемый завистью, и сам дал с преступным намерением прочесть труд Каррансы Мельхиору Кано, такому же врагу Каррансы, как и он сам, чтобы тот отыскал тезисы, послужившие материалом для доноса. Когда главный инквизитор был уведомлен Кано о существовании этих тезисов, он вручил ему книгу официально, как квалификаторам, Сото, Куэвасу и другим, чтобы они ее рассмотрели. Но эта операция была произведена позже, и мы увидим, что раньше в процессах против лютеран были случаи, которые, по-видимому, породили дело Каррансы, хотя этот факт совершенно ложен, как я докажу.
          VIII. Главный инквизитор, находясь во власти злобных настроений и, с другой стороны, зная, что архиепископ имеет дружеские связи с маркизами Альканисесом и Позой, среди родственников и друзей которых были узники инквизиции, приказал инквизиторам Вальядолида выпытывать от узников все, что возможно, насчет верования Каррансы. Исподтишка распространили слух, которому некоторые поверили, о сходстве мнений Каррансы и Касальи. В этом настолько преуспели, что брат Амбросио де ла Серна, сторонник Кано, в проповеди, произнесенной в церкви Св. Павла в Вальядолиде во время ареста Касальи и его сообщников, осмелился заявить, будто отдан приказ об аресте архиепископа Толедского. Этот ловкий прием не замедлил произвести ожидаемое действие.
          IX. 25 апреля 1558 года донья Антония Мелья (о процессе которой я дал подробности в главе XX) заявила, что Кристо-бал де Падилья давал ей читать несколько рукописных тетрадей, содержащих лютеранское учение, и говорил, что они составлены Каррансою. Это показание не повлекло никаких последствий и не было сообщено архиепископу при оглашении свидетельских показаний, потому что вскоре было доказано, что этот труд принадлежал не ему, а брату Доминго де Рохасу.
          X. 17 апреля Педро де Сотело дал подобное же показание. Он прибавил: брат Антонио де ла Асенсион, настоятель доминиканского монастыря в Саморе, прочтя эти рукописи, сказал ему, что, вопреки утверждению Падильи, он не может думать, чтобы этот труд принадлежал Каррансе, потому что нельзя допустить, что человек, придерживающийся подобных взглядов, употреблял на соборе такие великие усилия для защиты противоположного учения.
          XI. 23 апреля поступило показание доньи Анны Энрикес д'Альманса. В этот день она ничего не говорила против архиепископа. Но на допросе 29 апреля эта женщина заявила, что, спросив у брата Доминика де Рохаса, беседовал ли он об этих пунктах учения с архиепископом, получила ответ, что он этого не делал, потому что Карранса только что написал сочинение против лютеран. Она прибавила, что слышала от Франсиско де Виберо, что архиепископ будет гореть в адском огне, потому что, зная лучше, чем кто-нибудь другой, как правоверно учение Лютера, он осудил на сожжение в Англии нескольких лиц, принявших лютеранство. Франсиско де Виберо заявил, что не помнит этого разговора и считает его сомнительным, так как архиепископ всегда был римским католиком.
          XII. Донья Катерина де Риос, настоятельница доминиканского женского монастыря Св. Екатерины в Вальядолиде, 24 апреля показала, что слышала от брата Доминика де Рохаса, будто дом Бартоломео учил, что он не видит в Священном Писании очевидных доказательств существования чистилища. Она прибавила, однако, на следующий день: вопреки услышанному, она убеждена, что Карранса верит в существование чистилища; будучи провинциалом своего ордена, он увещевал монахов исполнять завещания относительно заупокойных обеден и делал другие благочестивые распоряжения относительно поминовений об упокоении душ усопших; его проповеди и протоколы объездов монастырей ордена полны тех же увещаний; спросив однажды у доньи Анны Энрикес, придерживается ли архиепископ тех же мнений, что и она, получила ответ, что он так далек от них, что написал книгу для их опровержения. Донья Бернардина де Рохас говорила ей, что узнала от брата Доминика де Рохаса, будто архиепископ советовал ему не очень увлекаться его талантам; Савино Астете, каноник Саморы, уверял ее, будто слышал, как брат Доминик свидетельствовал, что Карранса внушает ему величайшее сострадание, потому что не следует его мнениям. Это показание не было сообщено архиепископу при оглашении свидетельских показаний, потому что оно ничего не содержало против него. Из этих подробностей видно, какие средства защиты трибунал должен был предоставить подсудимому. Если бы показания такого рода были известны его защитнику, какую пользу он сумел бы извлечь из них для своего клиента! На запрос о тезисе, относящемся к чистилищу, брат Доминик де Рохас заявил 23 августа, что, беседуя однажды с домом Бартоломео о мучениях чистилища, он получил ответ, из которого можно было видеть его веру в существование чистилища, и он всегда говорил об этом предмете, как настоящий католик.
          XIII. Брат Хуан Мануэлес, доминиканец, заявил 18 октября 1560 года, что девять или десять лет тому назад беседовал с домом Бартоломео по поводу одного лютеранина, осужденного на сожжение, и он не уверен, выставлял ли архиепископ следующий тезис: известно, что Священное Писание не удостоверяет нас в существовании чистилища. Это показание не только единственное, но и не подтверждающее факта. Кроме того, оно дано спустя год после ареста архиепископа. Неужели он не донес бы десять лет тому назад, если бы слышал это утверждение?
          XIV. 4 мая 1559 года Педро де Касалья заявил, что слышал, как дон Карлос де Сесо отрицал в 1554 году существование чистилища и повторял этот тезис перед домом Бартоломео Каррансой, который казался возмущенным, но не счел нужным ни пристыдить его, ни донести на него. Свидетель сказал также, что брат Доминик де Рохас рассказывал, что, высказав Каррансе, как ему трудно примирить учение об оправдании с учением о чистилище, получил ответ, что невелико несчастие, если нет чистилища; на его возражение о решении Церкви его учитель прекратил спор словами: "Вы еще не способны хорошо понимать этот предмет". Дон Карлос де Сесо на вопрос о первом пункте ответил 27 июня, что дом Барто-ломео говорил ему, что он должен верить в существование чистилища и полагаться на решение Церкви, и, если бы не настало время отъезда, он ответил бы удовлетворительно на все аргументы; свою беседу с Каррансой он сообщил только Педро де Касалье. Это дает основание думать, что обращенный к нему запрос вызван показанием Касальи, который сказал неправду. 20 и 23 августа брат Доминик заявил, что дом Бартоломео постоянно говорил о чистилище, как всякий настоящий католик. Следовательно, показание Педро Касальи было опровергнуто и уничтожено до приказа об аресте.
          XV. 7 мая 1559 года инквизитор Гильельмо передал письмо, адресованное ему архиепископом Толедским по частному делу. В этом письме он упоминал о том, что случилось в 1554 Году с доном Карлосом Сесо; он признавал возможность вменить ему в вину, что он не донес на него, но прибавлял, что не сделал этого потому, что считал его не еретиком, а только впавшим в заблуждение; доказательство этого содержится в ответе, который дал ему Сесо; ответ этот был вызван упреком Каррансы и гласил, что он желает верить только в то, что Действительно согласно с католической религией, на что Карранса заметил ему, что именно так лучше всего поступать.
          XVI. Гарсия Барбон де Бехега, альгвасил калаорской инквизиции, показал 12 мая, что, арестовав в этом городе брата Доминика де Рохаса, когда тот пытался покинуть Испанию, много беседовал с ним об увеличении числа лютеран. На вопрос его, не лютеранин ли Карранса, его учитель, Рохас ответил отрицательно и добавил, что хотел ехать к нему во Фландрию не по этой причине, а чтобы добиться у короля милости не быть опозоренным. Это показание также не было сообщено архиепископу при оглашении свидетельских показаний.
          XVII. 13 мая брат Доминик де Рохас заявил, что брат Франсиско де Тордесильяс говорил, как он жалел о нем, когда слышал его разговоры об оправдании, к которым он примешивал фразы, имевшие лютеранский смысл, что случалось также с Каррансою. На вопрос об этом брат Франсиско ответил, что, переписывая некоторые труды архиепископа и переводя другие с латинского языка для маркизы Альканисес и разных других лиц, он поместил в рукописи предисловие к читателю, в котором было сказано, что средство не впасть в заблуждение при чтении этих трудов состоит в том, чтобы не приписывать автору больше того, что он намеревался сказать, а также понимать в католическом смысле некоторые тезисы его об оправдании, которые при поверхностном отношении могут быть истолкованы в противоположном смысле; все написаное Каррансой согласуется с духом католической религии, но есть несколько темных мест, которые могут быть истолкованы в дурном смысле, вопреки намерениям автора; он, свидетель, знает, что они чисты, потому что видел добрые дела Каррансы (пост, милостыня, молитва); все виденное и слышанное им в проповедях Каррансы и его Частной жизни совершенно согласуется с истинными принципами католической религии.
          XVIII. Донья Франсиска де Суньига показала 2 июня, будто Карранса говорил ей, что она может причащаться без исповеди, раз она не в состоянии смертного греха; 13 июля она слышала, как брат Доминик де Рохас сказал, что Карранса думает подобно ему о некоторых мнениях Лютера, но не обо всех; монахини Вифлеемского монастыря якобы считали, что нет чистилища, потому что Педро Касалья сказал им, что таково мнение Каррансы. Брат Доминик ответил на запрос то, что я уже передал относительно чистилища. 21 марта 1559 года он прибавил, что дом Бартоломее всегда толковал свои тезисы в католическом смысле; он осуждал и отвергал все относящееся к лютеранскому учению, хотя в обоих исповеданиях веры употребляется одинаковый способ выражения; при первом возвращении с собора он часто беседовал со свидетелем об этом предмете, чтобы ближе ознакомить с ним; его рассуждения постоянно клонились к защите католической религии и к опровержению еретиков; если бы он, свидетель, всегда пользовался его толкованиями, то не впал бы в заблуждение. На вопрос о вифлеемских монахинях Педро Касалья ответил, что не помнит, чтобы он так говорил, но что он стал думать таким образом в отношении архиепископа с тех пор, как тот не донес на дона Карлоса де Сесо.
          XIX. 13 июля инквизиторы приказали забрать у маркизы Альканисес все книги, труды и рукописи, составленные архиепископом Толедским. После некоторых инцидентов этот приказ был выполнен. 28 июля та же особа показала, что, прочитав Толкование на пророка Исайю, написанное Каррансой, она спросила брата Хуана де Вильягарсию, откуда автор почерпнул столько учености. Брат Хуан ответил ей, что в труде Лютера, что эта книга не может быть доверена никому, потому что у этих авторов хорошее часто смешивается с дурным. На запрос об этом брат Хуан де Вильягарсия ответил, что книга эта составлена не Лютером, а Эколампадием и что архиепископ постоянно держал ее в секрете; он действительно почерпнул в ней некоторые материалы для трактата, в котором толковал пророка Исайю, но он обыкновенно говорил, что не следует иметь ни малейшего доверия к авторам-еретикам, изливающим скрытый яд, которым они полны, когда меньше всего можно ожидать этого; архиепископ никогда не обольщался их учением, потому что всегда защищал католическую религию. Мы уже сказали, что Павел III даровал дому Бартоломее разрешение читать запрещенные книги. Бреве, содержавшее это разрешение, нашлось среди его бумаг.
          XX. 31 июля Елизавета Эстрада показала, будто брат Доминик де Рохас говорил, что от дома Бартоломео зависит, чтобы маркиза Альканисес, его сестра, усвоила учение Лютера, так как она во всем доверяет его советам; он еще надеется, что эта перемена произойдет и тогда король и вся Испания примут эту религию. Свидетельница сказала также, будто узнала от самого брата Доминика, что дом Бартоломео читал произведения Лютера. Брат Доминик на вопрос об этом ответил, что ему часто случалось так говорить с монахинями, которые держались его мнения, а также с другими лютеранами, прибавив, что Карранса разделял его мнение по вопросу об оправдании и о чистилище; он, Рохас, составив Изъяснение членов веры согласно его личным убеждениям, подумал, что придаст больший вес своему сочинению, выдавая его перед монахинями и другими читателями за труд Каррансы. Он старался среди этих людей поддерживать мысль, будто принципы Лютера одобряются таким добродетельным и ученым человеком, как архиепископ; он считал это средство удобным для убеждения их в этом веровании и для его упрочения; но он никогда не говорил, что дом Бартоломео читал произведения Лютера, потому что он действительно не знал, делал ли это когда-либо Карранса. Свидетель прибавил, что перемена, происшедшая в его положении, обязывает его говорить правду, поэтому он уверяет, что архиепископ никогда не усваивал этого учения и постоянно придавал католический смысл тезисам, которые по сходству фраз или выражений можно понять в противоположном смысле.
          XXI. 23 августа брат Бернардин де Монтенегро и брат Хуан де Месета (оба из францисканского монастыря в Вальядолиде) донесли по собственному побуждению на проповедь, которую слышали два дня назад от архиепископа Толедского в монастыре Св. Павла; некоторые выражения ее, хотя и католические, казались им согласными с теми, которые употребляют еретики. Архиепископ говорил также, что следует милосердно обходиться с обратившимися еретиками и что иногда называют некоторых людей еретиками, иллюминатами или квиетистами только потому, что видят их на коленях перед распятием, бьющими себя в грудь камнем. Проповедник призывал авторитет св. Бернарда для поддержки последнего предположения, которое (по словам доносчиков) нисколько не соответствовало тому, что он высказывал раньше. Впоследствии проповедь была найдена в бумагах архиепископа, рассмотрена квалификаторами, и в ней не нашлось ни одного тезиса, который заслуживал бы критики. Эти два монаха явили доказательство недоброжелательства, в особенности когда они включили в оговариваемые ими тезисы тот, который рекомендует милосердие к новообращенным. Однако инквизиторы осмелились официально запросить принцессу Хуанну, правительницу королевства, чтобы она соблаговолила сказать, что она думает об этой проповеди, при которой, как было известно, Ее Высочество присутствовала. Принцесса имела любезность ответить, что вспоминает только, будто слышала несколько положений, которые ей не очень понравились.
          XXII. 25 августа Фернандо де Сотело донес на дома Бартоломео, что он сказал в присутствии Педро Сотело, его брата, и Кристобала Падильи, что попросит нотариуса составить акт отречения от всех своих добрых дел, если в минуту смерти у него будет нотариус. Педро и Кристобал были в тюрьме запрошены, говорили ли они по этому поводу с Фернандо де Сотело; на этот запрос они ответили, что ничего не помнят об этом. Но брат Доминик де Рохас показал 10 апреля 1559 года под пыткою, что вспоминает, как, будучи однажды в деревне Альканисес, слышал, что дом Бартоломео говорил, будто желал бы в минуту смерти иметь при себе нотариуса, который составил бы акт отречения от всех его добрых дел, потому что старается опереться на заслуги Иисуса Христа; будто он считал все свои грехи ничтожными, потому что Иисус Христос их искупил. Доминик прибавил, что дон Луис де Рохас, его племянник, рассказывал ему ту же историю, как случившуюся при его возвращении из Фландрии в свите короля. Все эти выражения не заставляли его смотреть на архиепископа как на лютеранина, потому что католики и лютеране различаются тем, что последние отрицают способность добрых дел человека искупать совершенные им грехи и приписывают это искупление единственно заслугам Иисуса Христа; между тем Карранса не говорил этого, но заявлял, что искупление добрыми делами грешника маловажно в сравнении с искуплением беспредельными заслугами нашего Искупителя и поэтому грешник может считать свои дела ничтожными, если он с истинным рвением просит применения к себе заслуг Спасителя нашего Иисуса Христа, умершего на кресте. Это не позволяет более сомневаться, что брат Доминик был автором оговоренного тезиса; он изъяснял его в пользу оговоренного лица в своем признании под пытками.
          XXIII. 8 сентября брат Доминик показал в тюрьме, будто он слышал от архиепископа, что выражение "читать мессу" [87], которое обыкновенно употребляют, неточно и что правильнее было бы говорить: "служить мессу"; он основывал свое мнение на том, что по-латыни говорится: "совершать священное делом" (sacram rem facere); вследствие этого дом Бартоломео постоянно выражался так в своих рукописных сочинениях и с кафедры, прибавляя, что верные, присутствующие при таинстве евхаристии, совершают обедню вместе со служащим священником. Этого показания не было достаточно для приказа об аресте архиепископа.
          XXIV. 23 сентября доктор Касалья показал, что слышал десять или двенадцать лет тому назад от брата Доминго де Рохаса, что дом Бартоломео следует учению лютеран. Брат Доминик на вопрос об этом пункте ответил отрицательно. Однако под пыткою он сознался, что несколько раз говорил, будто дом Бартоломео верует в учение лютеран, но признал, что говорил неправду: боязнь, что те, кого он хотел убедить, не поверят его уверениям и сочтут его за молодого, безответственного и неавторитетного человека, побудила его сослаться на очень высокий авторитет, но архиепископ в действительности никогда не принимал этого учения, хотя по некоторым богословским вопросам выражался, как лютеране, но придавал своим фразам вполне католический смысл.
          XXV. Тот же доктор Касалья (на запрос по поводу того, что донья Франсиска Суньига утверждала, будто он преподал ей учение лютеран об оправдании) ответил, что эта дама и ее брат Хуан де Суньига говорили ему, будто дом Бартоломее был их наставником. Брат и сестра отвергли этот факт. Касалья, будучи подвергнут пытке 4 марта 1559 года, взял назад свое показание.
          XXVI. 9 ноября брат Амбросио де Саласар, доминиканец, тридцати шести лет, принужденный ответить, правда ли, будто он сказал, что некоторые лица говорят словами германских еретиков, ответил, что это правда и что он подразумевал брата Доминика де Рохаса, Кристобала Падилью и Хуана Санчеса. Этот ответ показался неудовлетворительным. Его принудили назвать всех, на кого он намекал своими словами. Он сказал, что не помнит никого, кроме тех, кого назвал. Ему посоветовали старательно припомнить и на другой день явиться в трибунал инквизиции. Он явился, но не прибавил ничего к своему первому показанию. Ему сообщили, что инквизиторы осведомлены, будто он намекал на другое лицо, и велели постараться припомнить и прийти, когда его память будет лучше служить ему. Монах явился в инквизицию 14 ноября и сказал: ему стало ясно, что все предложенные вопросы имели в виду архиепископа, в особенности после распространившейся молвы о его процессе; до сих пор он, монах, будто был очень далек от такой мысли, потому что ему казалось невозможным обвинять в ереси самого ревностного защитника католической религии против лютеран, человека, речи которого соответствовали его сочинениям и который обратил множество еретиков и велел сжечь несколько других. Далее монах показал, что если архиепископ пользовался некоторыми фразами, которые зачастую употребляют лютеранские еретики, то он старался их изъяснять в правоверном смысле; в этом случае архиепископ подражал примеру некоторых святых; нередко последние, желая быть лучше понятыми теми, кого они желали обратить в истинную веру, стараются показать внутреннее соотношение между догматом и их мнениями, потому что это средство более привлекало еретиков к выслушанию истин вселенской религии; иначе они не могли бы внушить еретикам ни уважения, ни желания их знать, а это могло их убедить, насколько проповедуемые истины достойны почтения. Свидетель подкрепил свои слова указанием на примеры св. Иринея, св. Кирилла [88], св. Епифания [89], св. Августина, св. Иеронима и некоторых других. Можно сказать, что его показание было апологией архиепископа. Дом Франсиско Манрике де Лара, епископ Саламанки, заявил 10 октября 1559 года, что, услыхав в Нахере об аресте архиепископа по делу о его катехизисе, брат Амбросио сказал:
          "Это не может быть единственной причиной, возможно, что вызвали сомнение его взгляды относительно чистилища". В процессе не нашлось ни одного свидетеля, который показал бы то, что рассказывали о брате Амбросио. Но способы, при помощи которых инквизиторы добивались от обвиняемого нужных показаний, доказывают их старания нагромоздить факты для обвинения архиепископа.
          XXVII. Когда произошло оглашение свидетельских показаний, этот свидетель не был назван и защитники подсудимого не знали, что он участвовал в предварительном следствии. Таким образом инквизиторы извращают в своих процессах естественное право, пряча все, что может обернуться в пользу защитника. По этому поводу я расскажу о своем разговоре с инквизитором Севальосом (человеком характера доброго и сострадательного). Я сделал ему при аналогичных обстоятельствах замечание против столь опасного обычая. Он старался защитить этот способ, говоря, что инквизиторы исполняют в отношении подсудимых не только долг судей, но и долг отцов, восприемников и попечителей; что характер деятельности налагает на них обязанность иметь перед глазами все документы защиты, хотя бы они и не были включены в оглашение свидетельских показаний. Если это так, возразил я, то бесполезно иметь защитника, так как его лишают знакомства с документами, которые ему могут доставить средства в пользу обвиняемого. Самым неправильным было то, что нередко читали документы процесса, когда шла речь о вынесении окончательного приговора; видели подлинники только тех документов, сокращенное изложение которых, сделанное секретарем, указывало, что их надо прочесть.
          XXVIII. 9 декабря брат Хуан де Регла добровольно донес на архиепископа за выражения, которые этот прелат употребил перед Карлом V касательно отпущения грехов. Я уже говорил о последствиях этого дела в главе XVIII. 23 декабря этот модах снова донес на дома Бартоломео, будто он энергично поддерживал аргументы и авторитеты лютеран на второй сессии Тридентского собора, когда зашел вопрос о святом таинстве, причем архиепископ осмелился сказать: "Я положительно присоединяюсь к ним" (ego haereo certe); это вызвало скандал среди многих отцов собора, между прочим, богословов его ордена; говоря по правде, оговоренный, по словам того же Хуана де Реглы, объяснил затем свои слова, но в отношении некоторых пунктов холодно и вяло. Этот монах был единственным доносчиком, отметившим этот факт. Дон Диего де Мендоса, испанский посол на Тридентском соборе, внимательно следивший за его заседаниями, на вопрос, обращенный к нему 28 сентября 1559 года, не мог припомнить это обстоятельство, которое раньше не было упомянуто ни одним из многочисленных соперников Каррансы, даже самим Хуаном де Реглой. Впрочем, донос сопровождался обстоятельствами, которые сильно подрывали его значение. Этот враг Каррансы был крайне уязвлен тем, что не мог получить епископства, несмотря на звание духовника Карла V. Зависть могла внушить ему сомнения через шестнадцать лет после происшествия. Следует прибавить, что он сам был осужден сарагосской инквизицией, отрекся от восемнадцати тезисов и преследовался иезуитами, ожесточенным противником которых он был вместе с Кано, тогда как дом Бартоломео питал к ним большое уважение. Поэтому Кано и доносчик старались унизить Каррансу и преследовали его как тайно преданного иезуитам. Лиценциат Орнуса, апелляционный судья округа города Сант-Яго, в письме от 15 октября 1559 года (то есть через полтора месяца после ареста архиепископа), которое было приобщено прокурором к процессу, говорит, что этот прелат представил Тридентскому собору несколько доводов в пользу Лютера, на что, по его утверждению, можно было основательно ответить. Свидетель прибавляет, что доктор Градос может подтвердить истинность его сообщения. Доктор Градос не был спрошен. Кто на самом деле поверит, чтобы Карранса или кто-нибудь другой осмелился так говорить на Тридентском соборе?
          XXIX. 14 декабря брат Доминик де Рохас представил рукопись, содержащую признание в заблуждениях и просьбу о прощении. Относительно архиепископа он добавил, что, как он уже показывал, этот прелат постоянно придавал католический смысл выражениям, которыми пользовался по примеру лютеран; однако он обязан сказать: если бы у него и у многих других лиц ум не был затуманен ароматом лютеранских фраз, чтение книг ересиарха не произвело бы на них такого действия. Брат Доминик де Рохас говорил все это для облегчения своей вины и в надежде получить примирение с Церковью. Получив 7 октября 1559 года указание готовиться к смерти на другой день, в качестве проповедующего еретика, он попросил аудиенцию, чтобы заявить о том, что считал нужным для покоя своей души. Получив ее, он сказал, что "положение, в котором он находится, обязывает его показать, что он никогда не слышал из уст дома Бартоломео ни одного слова и ничего не узнал от него, что было бы противно тому, чему учит святая римская Церковь в своих соборах, решениях и предписаниях; напротив, каждый раз, как им случалось беседовать о мнениях лютеран, архиепископ говорил, что они полны коварства и заблуждений и кажутся ему порождением ада для обмана тех, кто не примет предосторожности против изливаемого ими яда. По словам Доминика де Рохаса, Карранса доказывал, в чем они ложны, и излагал основания римской Церкви, подкрепляя свое учение рассуждениями и цитатами; точно таким же образом он поступал при публичных чтениях. Все эти моменты побуждают его, Доминика де Рохаса, держаться того заявления, которое он сделал раньше в пользу дома Бартоломее; правда, фразы, которыми Карранса пользовался в сочинениях и проповедях, похожи на те, какие он, брат Доминик, читал в еретических книгах и слышал из уст лиц, составлявших лютеранскую общину Вальядолида, но архиепископ действительно придавал им католический смысл".


          Статья третья

    ПАПСКОЕ БРЕВЕ, РАЗРЕШАЮЩЕЕ АРЕСТОВАТЬ АРХИЕПИСКОПА. МЕРЫ, ПРИМЕНЕННЫЕ

    ДЛЯ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ЕГО ВИНОВНОСТИ

          I. Мы только что видели, какие показания содержал процесс, возбужденный против толедского архиепископа, когда у папы попросили бреве для его ареста. Надо думать, что материалов было немного, потому что издание бреве Павла IV последовало 7 января 1559 года, а просьба об этом бреве была послана, видимо, не позднее начала декабря 1558 года. Однако оценка трудов Каррансы, произведенная Мельхиором Кано, Домингом Куэвасом, Доминго Сото, Педро Ибарой и магистром Карлосом, как и мнение, высказанное домом Пед-до де Кастро, епископом Куэнсы, также послужили для мотивирования этой просьбы. Вот список рукописных произведений архиепископа, которые приводятся вместе с печатным катехизисом в этой части судопроизводства:
          II. 1) Заметки на толкование Книги Иова, сделанное другим автором.
          2) Заметки на толкование стиха Слыши, дщи псалма 44, составленное достопочтенным Хуаном д'Авилой.
          3) Изъяснение псалма 83 - Как вожделенны жилища твои, Господи сил.
          4) Изъяснение псалма 129 - Из глубины взываю к тебе, Господи.
          5) Изъяснение псалма 142 - Господи, услыши молитву мою.
          6) Толкование на пророка Исайю.
          7) Толкование Послания св. Павла к Римлянам.
          8) Толкование Послания к Галатам.
          9) Толкование Послания к Ефесянам.
          10) Толкование Послания к Филиппинцам.
          11) Толкование Послания к Колоссянам.
          12) Толкование на соборное Послание св. Иоанна.
          13) Трактат о любви Божией к людям.
          14) Рассуждение о таинстве священства, с заметками о том же предмете.
          15) Рассуждение о святой жертве литургии.
          16) Рассуждение о безбрачии священников.
          17) Рассуждение о таинстве брака.
          18) Рассуждение о пользе и действенности молитвы.
          19) Рассуждение о скорби праведных.
          20) Рассуждение о христанской вдове.
          21) Рассуждение о христианской свободе.
          22) Заметки о заповедях Божиих и о смертных грехах.
          23) Апология труда, опубликованного автором под заглавием Толкование на Катехизис.
          24) Доказательства, извлеченные из Священного Писания для защиты Катехизиса, напечатанного на испанском языке.
          25) Сокращение Толкования на Катехизис.
          26) Проповеди на весь год.
          27) Проповедь о любви Божией.
          28) Проповедь на слова: На реках Вавилонских.
          29) Проповедь о том, как надо слушать обедню.
          30) Проповедь в Великий четверг.
          31) Проповедь, произнесенная перед государем 21 августа 1558 года в церкви Св. Павла в Вальядолиде.
          32) Проповедь на обрезание Господа нашего Иисуса Христа.
          33) Проповедь, озаглавленная: Покайтеся.
          34) Проповедь на слова: Если обратитесь и покаетесь, здравы будете.
          35) Проповедь о молитве.
          36) Проповедь на слова: Пора нам восстать от сна.
          37) Проповедь на слова: Приготовьте путь Господу.
          38) Проповедь на слова: Бог есть дух.
          39) Проповедь на псалом: Из глубины взываю к тебе, Господи.
          40) Проповедь на слова: Впрочем сын человеческий идет.
          41) Сокращение двух проповедей, посланных из Фландрии лиценциату Эррере.
          III. К процессу присоединили, чтобы подвергнуть квалификации как относящиеся к Толкованию на Катехизис рукописные тетради, переданные маркизе Альканисес и другим лицам до напечатания этого труда; они содержали то же самое, за исключением исправлений, сделанных автором позже. Одна из этих тетрадей, озаглавленная Первая, имела 566 листков без оглавления. Третья имела 263 листка. Четвертая имела 420 листков. Шестая имела 261 листок. Седьмая имела 557 листков. Нет никакого упоминания о существовании второй и пятой тетрадей. Маркиза Альканисес передала их дону Диего де Кордове члену верховного совета. Он был назначен епископом Авилы и вскоре умер. Рукописи были тогда взяты обратно св. Франсиско де Борхой, который написал Каррансе, вернувшемуся из Фландрии, что они находятся у него и нужны ему для составления порученной ему проповеди. Так как дом Бартоломее был арестован раньше, чем к нему вернулись эти тетради, св. Франсиско де Борха передал их главному инквизитору, у которого они затерялись. Из процесса видно только, что одна из них была найдена у него несколько времени спустя.
          IV. Святой трибунал пытался поставить в вину архиепископу другие произведения, осужденные в процессе.
          Таковы: 1) Толкование на члены веры, написанное братом Доминго де Рохасом.
          2) Мнение о переводчиках Священного Писания, написанное Хуаном Альфонсо де Вальдесом, секретарем Карла V, принявшим ересь Лютера.
          3) Рассуждение о молитве и размышлении, вышедшее, по-видимому, из-под пера какого-либо другого лютеранина.
          4) Толкование на Книгу Иова. Карранса составил на этот труд только заметки, опровергавшие текст в нескольких местах.
          5) Толкование на стих: Слыши, дщи. Только объяснительные заметки по некоторым пунктам принадлежат дому Бартоломео.
          Сюда были отнесены также разные бумаги, которые распространяли брат Доминик де Рохас и Кристобал де Падилья, умышленно выдавая их за произведения дома Бартоломее, тогда как они на самом деле принадлежали брату Доминику и другим лютеранам. Что касается Толкования на соборное Послание св. Иоанна, то архиепископ заявил, что в том состоянии, в каком оно находится, он не признает его за свой труд; он сделал его словесно своим ученикам и впоследствии один из них записал его так, как могла восстановить его память; поэтому, хотя в основе сочинения лежит его преподавание, нельзя приписывать ему ни одной из ошибок, которые могли проскользнуть в изложение или в предметные тезисы.
          V. Главный инквизитор сначала познакомился с одним из трудов архиепископа Толедского, с его катехизисом, квалификацию коего он поручил Кано, Куэвасу, Карлосу, Сото и Ибаре. Первый из них (сердце которого было полно ненависти) не нуждался в подстрекательстве к его осуждению; в главе XXIX мы видели, каково было его настроение. Относительно других мы можем судить по письмам от 30 октября, от 8 и 20 ноября 1558 года, в которых брат Доминик де Сото говорит, что затрудняется подвергнуть богословской критике некоторые тезисы, которые считает весьма правоверными. Можно ли ожидать встретить торжество правосудия и беспристрастия в трибуналах, когда судьи применяют такие средства для отыскания виновных? Из всех произведений Каррансы богословская отметка постигла те, которые обозначены под номерами 3, 4, 13, 27, 28, 29 и 30. Этот труд был поручен магистру Карлосу, а затем Кано и Куэвасу, не были более привлечены ни Ибаре, ни Сото.
          VI. Так как среди лютеран были известные лица, связанные дружбой с архиепископом, и некоторые из них были даже его учениками, он не мог равнодушно относиться к их процессу. Он захотел осведомиться о состоянии их дел. Брат Хуан де да Пенья, брат Франсиско де Тордесильяс и брат Луис де ла Крус сообщали о них подробности во Фландрию брату Хуану де Вильягарсии, спутнику архиепископа. Таким путем архиепископ узнал, что решался вопрос об осуждении его катехизиса по двум причинам: 1) потому что он содержит несколько еретических тезисов; 2) потому что принцип, заставивший запретить в Испании Библию, переведенную на народный язык, ввиду особых обстоятельств, в которых находилось королевство, не мог позволить, чтобы на этом языке был создан труд об оправдании и по другим вопросам, которые стали спорными пунктами с лютеранами. Архиепископ поручил сначала брату Хуану де Вильягарсии, а затем иезуиту Хилю де Гонсалесу перевести его катехизис на латынь, прибавив толкования неясных тезисов. Этот труд был начат двумя богословами, но они его не закончили.
          VII. Однако архиепископ совсем не предполагал, что могут подвергнуть нападкам его личное исповедание веры, когда он получил письмо от брата Луиса де ла Круса из Вальядолида от 21 мая 1558 года, в котором тот писал, что лютеране объявляют, будто он разделяет их мнения. Карранса ответил, что ему более досадно видеть, что они причинили себе несчастье, приняв ересь, чем лжесвидетельство против него. Так как он был внутренне убежден в чистоте своей веры, чему, как он полагал, дал достаточно доказательств усердием в борьбе с еретиками и их вредными учениями, он убедил себя, что оспаривают только смысл его толкования. Поэтому он отправился в Испанию в надежде решить этот вопрос в нескольких беседах с главным инквизитором. Он думал скорее достичь этого через одобрение своей книги несколькими наиболее известными испанскими богословами. Он имел в этом успех. Одобрительный отзыв дали: дом Педро Герреро, архиепископ Гранады; дом Франсиско Бланке, архиепископ Сант-Яго; дом Франсиско Дельгадо, епископ Луго и Хаэна; дом Андреа Куэста, епископ Леона; дом Антонио Горионеро, епископ Альмерии; дом Диего Собаньос, ректор университета в Алькала; брат Педро де Сото, духовник Карла V; брат Доминик Сото, профессор в Саламанке; Дом Фернандо де Горионеро, каноник-учитель и профессор в Толедо, и брат Мансио дель Корпус, профессор университета в Алькала; кроме того, несколько докторов Саламанки, Вальядолида и Алькала.
          VIII. Во время пребывания в Вальядолиде, с середины августа до середины сентября 1558 года, архиепископ просил сообщить ему причины недовольства его катехизисом, ему это нужно было для того, чтобы ответить и дать полное удовлетворение, которого можно было от него потребовать. Он считал себя вправе заявить это требование по различным мотивам: 1) как автор; 2) как архиепископ - примас испанской Церкви; 3) как человек, смеющий надеяться на этот почтительный жест со стороны святого трибунала, для которого он много потрудился. Но главный инквизитор Вальдес (его тайный враг, хотя и скрывающий свою неприязнь) не только не пожелал удовлетворить его просьбу, но даже избегал дать точный ответ. Он ссылался на разные обстоятельства. Если бы даже и была правда в том, что говорили, то присяга, обязывающая хранить все дела инквизиции в тайне под угрозой прослыть клятвопреступником, не позволяет удовлетворить требование архиепископа; но Вальдес указывал и на то, что вообще не принято выслушивать авторов по поводу квалификации их трудов. Карранса думал тогда опереться на одобрительные отзывы вышеупомянутых известных богословов, которые почти все были отцами Тридентского собора; но он не мог добиться, чтобы их приняли, и получил отказ со стороны членов верховного совета. Тайна, связывающая всех членов этой корпорации, привела к тому, что он уехал из Вальядолида, к сожалению, не узнав, на чем основан его процесс.
          IX. По некоторым одиночным сведениям, которые он смог получить, он, однако, понял, что на него нападали не только за катехизис, но что заслушали показания относительно его личного верования, что отзывы, полученные на его труд, квалифицировали его как содержащий ересь и тезисы, разжигающие ересь, клонящиеся к ереси и могущие ее породить. Вследствие этого Карранса выехал из Вальядолида, неспокойный насчет своей участи, хотя никому ничего не сказывал. Чтобы дать понятие о его душевном состоянии, я скажу, что 16 сентября он послал королю и папе доклад обо всем, что произошло между ним и главным инквизитором, и умолял их о покровительстве. Впоследствии в его бумагах нашли черновики этого рапорта и сопровождавших его писем.
          X. 20 сентября Карранса прибыл в Юст в Эстремадуре. Легко представить себе, что щемящие душу размышления, поглощавшие его, сделали его осмотрительным в выражениях в присутствии Карла V, когда он беседовал с ним, чтобы оживить его надежду и утешить его в последние минуты. Невероятно, чтобы он прибег к такому способу выражения, на который донес брат Хуан де Регла, его соперник, и не прибавил ничего ограничивающего абсолютный смысл сказанного, который хотел придать его словам доносчик. 5 октября он снова писал королю по случаю смерти императора. Он не забыл также написать Руи Гомесу де Сильве, принцу Эволи и дому Антонио Толедскому, великому приору ордена св. Иоанна, которые пользовались уважением монарха и с которыми он был связан дружбой, особенно с домом Антонио. Последний всегда старался быть ему полезным, как можно видеть из переписки, которую он поддерживал до ареста Каррансы. Эта переписка была найдена в бумагах архиепископа. Там были также письма кардинала Караффы, Фриаса, епископа Овиедо и многих других лиц, живших в Риме и желавших оказать ему услугу. Папский нунций в Испании дал уже отчет римской курии о происшедшем, и там стали думать, что главный инквизитор действует заодно с королем. Поэтому, несмотря на уважение Павла IV к Каррансе, он не вмешивался в это дело, пока не убедился окончательно в том, что об этом следует подумать.
          XI. Филипп II, пребывавший тогда в Брюсселе, был мало способен остановить течение процесса, предпринятого инквизиторами по делу веры. Он удовлетворился обещанием Каррансе своего покровительства, насколько оно согласно с католической религией. Удовлетворение просьбы Каррансы быть выслушанным до осуждения катехизиса являлось одной из милостей, которую можно было ему даровать. Но большим препятствием, по-видимому, стали показания свидетелей насчет его личного верования. Дом Фернандо Вальдес говорил об этом с принцессой Хуанной, правительницей Испании; он представил ей результаты свидетельских показаний в желательном ему освещении; читанные без обсуждения, притом человеком, настроенным недоброжелательно, эти показания представляли архиепископа действительным еретиком. Принцесса сообщила все королю, своему брату. Монарх, от природы подозрительный, осведомленный о том, что главный инквизитор питает вражду к Каррансе (как он сам об этом говорил дому Антонио Толедскому), принял решение, столь обычное для трусов, - ничего не делать и выжидать, пока время все выяснит. Неправда, что Филипп раскаивался в назначении дома Бартоломее на должность толедского архиепископа. Доказательство этого имеется в судопроизводстве. Он был благосклонно расположен к архиепископу, пока Вальдес и члены совета инквизиции не уверили его, что Карранса являлся под покровом лицемерия тайным еретиком. Абсолютная вялость характера этого государя и страшная и упорная деятельность Вальдеса были причиною несчастий толедского архиепископа.
          XII. Последний решил, что следует покориться, чтобы избежать бесчестия. Не дожидаясь ответов из Брюсселя и Рима, он 21 сентября 1558 года послал дону Санчо Лопесу де Оталоре, члену совета инквизиции, просьбу, в которой он соглашался, чтобы его Толкование на Катехизис поместили в Индекс, только не называя автора; кроме того, он желал, чтобы это запрещение не простиралось за пределы Испании; при этом он ссылался как на довод на то, что этот труд написан по-испански. Он надеялся этим путем сохранить репутацию католического автора, единственную славу, которой он дорожил. 21 и 25 ноября он послал новые письма главному инквизитору, дону Хуану де Беге, председателю совета Кастилии, и дону Гарсии Толедскому, гувернеру принца дона Карлоса; 9 декабря он представил через брата Антонио де Санто-Доминго и брата Хуана де ла Пенью, ректора и руководителя классов в коллегии Св. Григория в Вальядолиде, ходатайства в совет инквизиции. Он настоятельно просил, чтобы для скорейшего прекращения всех затруднений был опубликован катехизис на испанском языке и чтобы автору дали его на предмет исправления, увеличения и перевода на латинский язык. Все эти действия оказались бесплодными. Вовсе не расположенный оказать услугу Каррансе, главный инквизитор выхлопотал папское бреве, исполнение коего увенчало опалу архиепископа. Тогда только он увидел, но слишком поздно, что лучше было бы последовать совету, который ему давали во Фландрии, а именно - поехать в Рим, а не в Испанию. Дом Франсиско Бланке, епископ Оренсе, дал ему понять, что в его деле речь идет о ереси. Карранса на это ответил: "Разве только это преступление вошло через рукав моей рясы так, что я не заметил этого. Милостию Божией я не виновен ни в чем подобном. Поэтому я предоставляю делу идти обычным ходом".
          XIII. 7 января 1559 года Павел IV объявил на пленарном заседании консистории: "Осведомленный о том, что ересь Лютера и его сторонников распространяется в Испании, он имеет основание подозревать, что некоторые прелаты следуют этому учению. Поэтому он уполномочивает главного инквизитора в течение двух лет, считая с этого дня, производить следствия против всех епископов, архиепископов, патриархов и примасов королевств; если после начала процесса, возникнут подозрения в попытке бегства с их стороны, велеть их арестовывать и брать под стражу, инквизитор же обязан тотчас дать об этом отчет верховному первосвященнику и отправить в кратчайший срок в Рим виновных с запечатанными материалами процессов". Архиепископ был уведомлен об издании папского бреве письмом кардинала Театинского от 18 января. Главный инквизитор доложил о нем королю и просил полномочия для приведения его в исполнение. Письмо дома Антонио Толедского к архиепископу из Брюсселя от 27 февраля известило Каррансу, что Его Величество приказал главному инквизитору приостановить преследование до его прибытия в Испанию. Дом Антонио прибавлял, что монарх в настоящее время убедился в недоброжелательстве по отношению к архиепископу. Это настроение Филиппа не помешало Вальдесу возобновить его просьбу в марте и представить неудобной дальнейшую отсрочку, которая повлечет отправку виновного в Рим и посылку туда документов его процесса. Он рисовал в самых мрачных красках скандал, который получался оттого, что на свободе в качестве еретика видят архиепископа, уже утратившего свою былую репутацию. Он устроил так, что в апреле король разрешил привести бреве в исполнение, как мы увидим это дальше.
          XIV. В это время вальядолидские инквизиторы продолжали получать всевозможные показания против архиепископа, чтобы оправдать этим направленное против него преследование. 20 февраля 1559 года брат Гаспар Тамдайо, францисканец из Саламанки, донес по собственному побуждению святому трибуналу на катехизис прелата. Он сказал, что ему кажется дурным, что автор в своем предисловии горячо убеждает верных читать Священное Писание, а не возносить молитвы Отче наш и Богородице дево. 11 апреля дон Хуан д'Акунья, граф де Дуэндиа, показал, что архиепископ советовал ему отказаться от молитв и просить заступничества святых тем способом, который он преподал в своей книге. Он сказал также, что он, его жена донья Франсиска де Кордова и вся его семья следовали этому совету, пока дом Педро Понсе де Леон, епископ города Сьюдад-Родриго, не побудил их прекратить это. Он прибавил, что знает, будто архиепископ давал подобные советы многим лицам, служащим в королевском дворце, главным образом дону Франсиско Манрике, камергеру короля. За этим показанием следовали показания графини, его жены, его капеллана Педро де Вальдеса и семи его главных слуг.
          XV. 11 апреля брат Доминик де Рохас непосредственно после пытки показал, что маркиз Поза, его отец, спросил у дома Бартоломео, не лучше ли будет заказать тысячу обеден о спасении души при жизни, чем по смерти, на что архиепископ ответил: "Если маркиз пожелает мне поверить, он закажет эту тысячу обеден до своей смерти". Он прибавил еще, что архиепископ, отправляясь в Тридент для присутствия на втором созыве собора и находясь среди лютеран, сопровождавших короля Чехии, вступил в спор с одним из них в присутствии дома Гаспара де Суньиги, епископа Сеговии. Хотя казалось, что он одержал верх в споре, он затем сказал наедине брату Доминику: "Никогда я не чувствовал себя так стесненно, как сегодня. Хотя я хорошо владею богословием, я не так начитан в Священном Писании, как этот лютеранин, а он простой мирянин". Свидетель сказал еще 13 апреля, что архиепископ читал и одобрил Толкование членов веры, труд свидетеля, и что он поместил часть его в свой катехизис. Мы уже видели, что брат Доминик взял это показание обратно накануне своей казни.
          XVI. 5 мая донья Катерина де Кастилья, содержавшаяся в тюрьме святого трибунала, показала, что она полагает, будто архиепископ следует учению лютеран. Эта дама, почувствовав потом угрызения совести за свои слова, 29 мая попросила аудиенцию и сказала, что она берет назад показание; она знает, что Карранса говорил ее мужу Карлосу де Сесо, что, отрицая существование чистилища, он впадает в самое пагубное заблуждение. 12 июня она продолжала настаивать на отказе от показания.


          Статья четвертая

    ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ И ПРОЦЕДУРА, ПРЕДШЕСТВОВАВШАЯ АРЕСТУ АРХИЕПИСКОПА



          I. Я предоставляю читателям судить, давали ли при таком состоянии процесса свидетельские показания повод к объявлению архиепископа виновным в преступлении ереси. Вальдес составил 8 апреля протокол о принятии полномочий, дарованных ему папою; лиценциат Камино, прокурор совета инквизиции, представил 6 мая главному инквизитору обвинительный акт, в котором требовал приведения в исполнение папского бреве и заявлял, что назовет в свое время и в надлежащем месте лицо, на которое оно должно обрушиться. Вальдес составил постановление, в котором известил, что готов применить правосудие, когда это потребуется. В тот же день прокурор представил другой обвинительный акт, в котором говорилось, что дом Бартоломее Карранса, архиепископ Толедский, проповедовал, разъяснял, писал и поучал в своих речах, проповедях, катехизисе и других книгах и сочинениях многие ереси Лютера; это видно из свидетельских показаний, из книг и бумаг, которые он представляет в подкрепление своего доклада, оставляя за собою право обвинить его потом более формальным образом. Вследствие этого он требовал ареста архиепископа, заключения его в секретную тюрьму, секвестра его имущества и доходов в распоряжение главного инквизитора. Последний, посоветовавшись об этом с верховным советом, приказал, чтобы прокурор представил документы, о которых говорит в своем обвинительном акте. Прокурор предъявил:
          1) Толкование на катехизис с квалификациями, сделанными Кано, Куэвасом, Сото и Ибарой; 2) две переплетенные рукописи, в которых находились Толкование членов веры (труд брата Доминика де Рохаса) и произведения Каррансы, приведенные мною под номерами 3, 4, 13, 27, 28, 29 и 30, с квалификациями, произведенными богословами; 3) сокращения двух проповедей Каррансы, посланные из Фландрии лиценциату Эррере, судье процессов по делам о контрабанде, арестованному тогда в качестве лютеранина; 4) свидетельские показания относительно архиепископа с сокращением, содержащим их результат, и с мнением прокурора; 5) письмо епископа Куэнсы дома Педро де Кастро, о котором я говорил; 6) письмо архиепископа к доктору Касалье из Брюсселя от 18 февраля 1558 года в ответ на поздравление с произведением в архиепископы; в нем он предлагал Касалье просить для него у Бога просвещения, необходимого ему для хорошего управления епархией, и прибавлял, что следует больше, чем прежде, просить об этом для тех, кто составляет Церковь Божию; 7) два письма Хуана Санчеса, арестованного в это время в качестве лютеранина, к донье Катерине Ортеге, оба из Кастро-Урдиалеса от 7 и 8 мая 1558 года, в которых он говорит, что едет во Фландрию, где надеется встретить хороший прием у архиепископа.
          II. Все эти формальности были исполнены в один день, и нет сомнения, что этот заговор был устроен с общего согласия прокурором, главным инквизитором и несколькими членами совета. Если бы это было не так и дело шло бы обычным ходом правосудия, то понадобилось бы по крайней мере три дня для представления двух обвинительных актов, постановления первого дня, совещания с советом на другой день и урегулирования с прокурором исполнения приказов на третий день. Вследствие этого 13 мая главный инквизитор постановил вместе с советом, что он пошлет архиепископу Толедскому повестку о вызове в суд, чтобы тот явился лично для ответа на обвинения прокурора по вопросам вероучения.
          III. Когда король разрешил преследовать архиепископа, он потребовал, чтобы с ним обращались со всем уважением, приличествующим его сану. Монарх послал даже 30 марта и 4 апреля Каррансе письма, в которых обещал ему свою поддержку. За ними последовали два других: одно - от принца Эволи от 6 апреля, другое - от брата Франсиско Пачеко от 20 апреля. Приказ, о котором я говорил, заставил приостановить исполнение мандата до тех пор, пока будет получено новое распоряжение Его Величества. Монарх, получив от кардинала Пачеко письмо с сообщением о просьбе архиепископа, чтобы дело о его катехизисе разбиралось в Риме, адресовал ему 21 апреля из Брюсселя ответ, составленный в следующих выражениях: "Вы были правы, доложив мне о выступлениях архиепископа перед папой по поводу его книги. Я распорядился в Испании, как следует поступать в этом отношении. Я рекомендовал относиться к нему со всем уважением и почтительностью, которые ему приличествуют". Это королевское письмо привело к тому, что 19 мая главный инквизитор написал письмо государю, в котором извещал о принятых мерах, прибавляя, что, как он полагает, повестка о вызове в суд будет более мягкой, более сдержанной, менее унизительной и более тайной мерой, чем арест вооруженной рукой через альгвасилов. Однако король еще оказывал уважение архиепископу, так как он не одобрил этого решения. В это время дом Антонио Толедский продолжал писать Каррансе. Он сообщил ему 17 мая и 17 июня, что не похоже, чтобы дело приняло благоприятный оборот, которого он ожидал, но, несмотря на все дурные доклады, которые делали королю, он полагает, что у государя есть" привязанность к нему.
          IV. Наконец 26 июня король послал главному инквизитору ответ, которым он давал согласие на все, что постановлено, выражая надежду, что исполнение этой меры будет сопровождаться всем уважением, соответствующим заслуге и сану архиепископа, которым Карранса облечен. Прелат был извещен об этом письмом дома Антонио Толедского от 27 июня. После того как 10 июля было получено королевское согласие, прокурор 15 июля представил второй обвинительный акт, в котором настаивал на приведении в исполнение первого акта об аресте Каррансы и конфискации его имущества. Он говорил, что следствие по делу доставило улики, которые были сочтены достаточными 13 мая, что он присоединяет к ним показание, данное 14 июля доньей Луисой де Мендоса, женою дона Хуана Васкеса де Молины, королевского секретаря. Эта дама показала, будто маркиза Альканисес говорила ей со ссылками на наставления архиепископа, что лишать себя удовольствий - дело, не заслуживающее награды в очах Божиих, и что носить цилиций [90] не нужно. На вопрос об этом маркиза заявила, что ничего подобного не говорила; она сказала лишь, что все эти вещи мало похвальны; она связана дружбой с архиепископом более двадцати лет и исповедовалась у него, но за все это время она никогда не слыхала от него речей против веры.
          V. 1 августа главный инкизитор в согласии с верховным советом и несколькими юрисконсультами составил постановление, согласное с обвинительным актом прокурора. В это время Филипп II написал принцессе Хуанне, своей сестре, правительнице государства, о том, что во избежание скандала и неудобств, сопряженных с мерой, которую готовится привести в исполнение святой трибунал, следовало бы пригласить архиепископа ко двору под каким-либо благовидным предлогом. Дом Антонио Толедский, узнав об этом, постарался сообщить Каррансе в письме от 19 июля; это было последнее письмо, которое написал ему этот верный друг. В бумагах архиепископа нашли еще несколько писем, писанных другими лицами, которых впоследствии недостаток мужества перетянул в ряды его врагов, - между прочим письмо от дома Франсиско Бланке, епископа Оренсе, от 30 июля и другое, от дома Педро Герреро, архиепископа Гранады, от 1 августа. Нашли также черновик представления на латинском языке, сделанного папе от имени толедского капитула, в котором капитул умолял Его Святейшество перенести процесс в Рим и не разрешать его разбора святому трибуналу Испании, потому что его члены позволяют себе руководствоваться человеческими побуждениями вместо действительной заботы о благе религии. Недостоверно, что петиция была послана римской курии; но правда, что капитул вел себя по отношению к прелату с большим благородством и великодушием, как я впоследствии покажу.
          VI. Принцесса-правительница написала архиепископу 3 августа письмо, в котором говорила, что он, несомненно, должен знать о скором прибытии короля, и ей нужно обсудить с ним заранее некоторые дела и поэтому она приглашает его как можно скорее в Вальядолид. Она прибавляла: "Так как малейшее замедление в вашем приезде может иметь неприятные последствия, я буду очень рада, если вы приедете запросто, без свиты; помещение для вас будет устроено приличное. Я чрезвычайно рада, что вы сами просили об этом в данных обстоятельствах, потому что это согласуется с моим желанием и с тем, что может быть полезно в настоящее время. Поэтому мне нужно знать, когда вы намереваетесь быть здесь. Чтобы вам не терять времени и известить меня о вашем приезде, я посылаю дона Родриго де Кастро, подателя этого письма".
          VII. Этот дон Родриго был братом епископа Куэнсы, первого доносчика на архиепископа. Со временем он стал архиепископом Севильи и кардиналом. Он отправился из Вальядолида 4 августа; 6-го он передал письмо архиепископу. 7 августа архиепископ ответил принцессе, что он готов исполнить ее приказания. Действительно, он велел отправить тотчас в Вальядолид экипажи, часть своего хозяйства и деньги для меблировки. Затем он отдал другие необходимые распоряжения, связанные с путешествием, которое он совершал, однако, медленнно, посещая местечки и деревни своей епархии, по которой проезжал. 9 августа принцесса-правительница получила письмо архиепископа от 7-го числа.
          VIII. В этот промежуток дон Родриго де Кастро написал несколько писем дому Фернандо Вальдесу, а именно: одно из Аревало от 4 августа и четыре из Алькала-де-Энареса от 7, 9, 10 и 14 августа. Главный инквизитор счел отсрочку в неделю слишком длинной и таящей какое-то дурное намерение; он прикинулся, что опасается, как бы Карранса не решил скрыться, чтобы отправиться к королю и при успехе в этом предприятии отплыть в Рим.
          IX. Отсюда видно, до каких крайностей доходили люди под влиянием своих страстей, так как дом Бартоломео находился под наблюдением дона Родриго де Кастро, который помещался в том же доме и не терял его из виду. Этот предлог, как бы он ни был ничтожен, был достаточен для того, чтобы Вальдес составил 17 августа постановление, которым назначал инквизиторами округов Толедо и Вальядолида дона Родриго де Кастро и дома Диема Рамиреса де Седеньо (бывшего потом епископом Памплоны). Он поручил им и начальнику альгвасилов вальядолидской инквизиции арестовать архиепископа и секвестровать его имущество с составлением описи.
          X. Этот приказ был исполнен в Торрелагуне 22 августа ранним утром, когда архиепископ был еще в постели. Когда ему объявили, что он арестован, он спросил, в силу какого приказа его арестуют. Ему предъявили приказ главного инквизитора и папское бреве. Он ответил, что бреве носит общий характер и что нужно специальное поручение с расследованием дела, которое вне компетенции главного инквизитора; кроме того, не соблюдены в отношении его условия, предписанные папским бреве, которое намечает арест только в случае опасения побега - опасения химерического, которое могло быть порождено только злобными чувствами; по всем этим соображениям он протестует против приказа главного инквизитора и насильственного порядка его мероприятий и требует у папы удовлетворения за нанесенное им оскорбление. Не будучи в состоянии немедленно исполнить сказанное, архиепископ попросил Хуана де Ледесму, нотариуса святого трибунала, присутствовавшего при его аресте, составить акт о его ответах инквизиторам и о его покорности, которую он мотивировал намерением избегнуть дурного обращения.
          XI. Архиепископ просил, чтобы при составлении описи особенно поберегли его бумаги, из которых некоторые были очень важны, потому что касались процессов архиепископской кафедры, именно: одного - с королевскими прокурорами о правах короны; второго - с маркизом Камарасой, грандом Испании, о недействительности отчуждения сеньории Касорла и селений ее округа, называемого аделантамиенто [91], и других с различными лицами и коммунами относительно прерогатив - и пользования угодьями и некоторыми правами. Ему обещали исполнить его просьбу.
          XII. 23 августа, накануне своих именин, он выехал из Торрелагуны и прибыл в Вальядолид 28 августа. Его заключили в дом майората дона Педро Гонсалеса де Леона. Его портфель и шкатулка, содержавшие бумаги, были переданы главному инквизитору, который 29 августа поторопился вскрыть их и велел составить опись предметов. 6 сентября главный инквизитор послал королю письмо с докладом об аресте, дав фактам особое освещение и мотивировав арест мнимым опасением бегства Каррансы. Он прибавил, будто ему казалось, что архиепископу известно было об этих мероприятиях. Эта вероломная инсинуация могла обойтись недешево дому Антонио Толедскому, чья переписка попала в руки главного инквизитора. Последний весьма спешил ознакомиться с бумагами, посланными вскоре из Рима и из Фландрии.


          Глава XXXIII

    ПРОДОЛЖЕНИЕ ТОГО ЖЕ ПРОЦЕССА ДО ПУТЕШЕСТВИЯ АРХИЕПИСКОПА В РИМ




          Статья первая

    НОВЫЕ СВИДЕТЕЛИ



          I. После ареста толедского архиепископа произошло два инцидента в его процессе. До начала рассказа мне кажется целесообразным представить картину новых свидетельских показаний, добытых врагами Каррансы с намерением оправдать свое поведение. Их побуждали к этому не только мотивы, породившие преследование, но также чисто личные интересы. Вальдес и его помощники основательно боялись восстановить против себя общественное мнение, если бы при вынесении окончательного приговора не была доказана всей Европе действительная виновность архиепископа.
          II. Для достижения своей цели инквизиторы допросили девяносто шесть свидетелей. Но, к несчастию для них, большинство показаний не прибавило ничего к добытым уликам. Большинство удостоверили чистоту католического исповедания Каррансы. Некоторые свидетели, враждебно настроенные к нему, дали показания в отношении других лиц, которые не подтвердили их или даже опровергли. Следует отметить, что большинство свидетелей, говоривших в пользу архиепископа, сделало свои показания, находясь в застенках инквизиции, под пыткой или после пытки, когда они могли опасаться возобновления ее и возможности стать жертвами самого жестокого обращения со стороны судей, планы которых они расстраивали. В то время как эти несчастные обнаружили такое мужество, епископы, архиепископы и другие богословы, стремившиеся к епископскому сану, вели себя трусливо и без колебаний брали обратно свое первое истинное мнение и объявляли сильно заподозренным в лютеранстве того человека, которого сами называли почти что апостолом в отношении одного и того же произведения, и это только вследствие процесса против него. Если бы мое звание историка не обязывало меня напомнить факты, столь нелестные для репутации прелатов, поведение которых, в других обстоятельствах, достойно уважения, я полагал бы, что у меня есть достаточно мотивов, чтобы обойти молчанием их поведение в этом деле.
          III. 30 августа 1559 года Мартин Гутьерес, иезуит, показал по собственному побуждению и без запроса, будто слышал от брата Луиса де ла Круса, что в юности он однажды помогал дому Бартоломео служить обедню. Последний, держа святую гостию пальцами, спросил его: "Хочешь съесть этот хлеб?" Брат Луис отвечал, что он не исповедался, на что Карранса сказал ему: "Ты слишком мнителен" и дал ему причастие.
          IV. Брат Луис на вопрос об этом факте показал 26 июня 1560 года, что правда только то, что дом Бартоломео однажды, беседуя с ним о духовных дарах евхаристии, сказал: "Когда я буду потреблять гостию, я хотел бы пригласить вас к святой трапезе". На это свидетель ответил: "Дай Бог, чтобы я был готов к этому, как вы". Тот же свидетель повторил это показание 2 июля.
          V. Антонио Лопес, врач из Торо, на допросе 4 сентября показал, что семь или восемь лет тому назад слышал, как архиепископ в проповеди, сказанной в церкви Св. Севастиана в этом городе, высказал приблизительно следующее: "Есть столь испорченные люди, что сохраняют за собой в течение нескольких лет звание публичных грешников. Христиане ли такие люди? Неизвестно даже, веруют ли они. Предположим, что они веруют" и проч. Этот свидетель был единственным, давшим такое показание. Поднимался, однако, вопрос о публично сказанной проповеди.
          VI. 19 сентября лиценциат Агостино Сурухано показал, будто слышал от Фавиана Сальвадора рассказ о том, как архиепископ Толедский в проповеди в Лондоне говорил, что люди не совершают никакого греха, не посещая мессы, не исповедуясь и не причащаясь. Свидетель добавил, что Фавиан Сальвадор говорил, как Франсиско Монтеро (который вместе с ним присутствовал при проповеди) был возмущен, слыша от проповедника подобные выражения.
          VII. Этот Фавиан Сальвадор не был допрошен. Франсиско Монтеро, пехотный капитан, отвечал, что он не помнит об этом. Его энергично побуждали припомнить факт, но безуспешно: он упорно стоял на своем. Определение смертный или тяжелый при слове грех, не расслышанное свидетелем, было достаточно для того, чтобы это место проповеди считать правоверным; если бы оно не было произнесено, тезис, несомненно, был бы оговорен многими другими лицами из слушателей.
          VIII. Блаженный Хуан де Рибера, тридцати лет от роду, вызванный 27 сентября для дачи показания в севильский святой трибунал, в присутствии епископа Тарасовы, заместителя главного инквизитора, сказал, что он читал в Саламанке сочинение под заглавием Мнение касательно переводчиков Писания, относительно которого ему был сделан запрос; он заметил три тезиса, которые не показались ему католическими. Первый: не следует опираться на мнения святых отцов для понимания Священного Писания. Второй: мы можем быть уверены в нашем оправдании. Третий: оправдание достигается горячей верой в страдания и смерть нашего Спасителя. Свидетель прибавил к своему показанию, что он слышал в то время, будто это сочинение принадлежит дому Бартоломео Каррансе, но потом узнал, что оно составлено другим автором.
          IX. Брат Луис де ла Крус (который хорошо знал все дела архиепископа), несколько раз допрашиваемый об этом предмете, до последней минуты заявлял, что Мнение представляет часть письма, которое Вальдес (задолго до того времени, когда он был признан еретиком) писал архиепископу, бывшему тогда профессором богословия в коллегии Св. Григория в Вальядолиде. Он прибавил, что потом узнал, будто этот труд сначала был напечатан в Христианских наставлениях Таулера; что он (а не дом Бартоломео) списал из письма Вальдеса и включил в труд Каррансы, озаглавленный Толкование на Послание св. Павла к Филиппийцам, копии которого передал в разные руки; что он прибавил по собственному побуждению и чистосердечно прилагательное благочестивое к существительному мнение; это должно быть приписано его молодости и недостатку познаний, которые он приобрел лишь в более зрелом возрасте, продолжив изучение. Это сочинение находится, быть может, в Толковании (хотя оно не составляет его части), потому что дом Бартоломео обычно имел его перед глазами, когда объяснял некоторые пункты из этого произведения. Он никогда не давал этого Мнения ученикам в виде урока; никогда не читал его содержания с кафедры таким образом, как читают письма или книгу, но делал дополнения, изменения и исправления, внушаемые ему познаниями; он не старался удаляться от толкований, данных святыми отцами насчет истинного смысла Священного Писания, и изъяснял его, следуя тому, что находил у св. Августина, св. Иеронима и других; наконец, он в своей коллегии заставлял по этому предмету вести публичные диспуты, один из которых содержал следующий тезис: в Священном Писании существуют некоторые темные и трудные для понимания места, поэтому надо прибегать к толкованию их, данному учителями и Отцами Церкви.
          X. 28 сентября допрашивали дона Диего Уртадо де Мендосу, бывшего послом на Тридентском соборе и при римской курии, члена государственного совета и королевского камергера, исполнявшего эту обязанность во время путешествия короля в Англию и Фландрию. От него потребовали показать, что он заметил относительно веры толедского архиепископа. Этот допрос произошел после того, как главный инквизитор удостоверился, каким образом и в каком духе будет отвечать Мендоса. Он писал Мендосе 2 сентября, и дон Диего в своем ответе останавливался на важности, которую он придавал (во время его пребывания в Венеции при подготовке Тридентского собора) тесному единению, связывавшему Каррансу с Маттео Приоли, епископом Брешиа [92], донато Рулло Кадавересом, неаполитанцем, Антонио Фламинио и М. Карнесекой, кардиналами Поло и Мороной, Атаназио Колонной и другими, с которыми он имел тайные совещания. Дон Диего в своем письме говорил, что этих людей не в чем упрекать и с внешней стороны они не давали повода ни к какому подозрению, но они шли путем, проложенным только для очень небольшого числа лиц. Главный инквизитор знал, что все эти люди были отмечены как еретики, некоторые из них подверглись преследованию и были осуждены. Он имел на этот счет частные разговоры с доном Диего де Мендоса и вынудил его потом дать об этом показание под присягой. Тот повторил переданные мною выше слова и прибавил, что это обстоятельство заставляло его сомневаться в чистоте веры архиепископа Толедского; что не одобрял его катехизиса, так как он не отвечает на некоторые аргументы еретиков; правда, опровергает другие, но слабыми доводами; между тем он представлял доводы противников во всей их силе и трудности, как он уже говорил королю во Фландрии. Этот свидетель подтвердил свое показание 20 октября. Он также сказал, что до запрещения катехизиса советовал герцогу д'Аркосу и дону Фернандо Карильо де Мендосе не читать его, потому что катехизис не является правоверным, что принц Эволи имел одно дело, которое должно было разбираться архиепископом Толедским, и он, свидетель, писал Лосилье, секретарю принца, чтобы поспешили выполнить это как можно скорее; он это сделал потому, что предвидел арест прелата.
          XI. Доктор Хулиано де Перниа, другой свидетель, был согласен со всем сказанным. Он показал 15 октября, что слышал от дона Фернандо Карильо де Мендосы старшего сына маркиза де Приэго, будто бы дон Диего де Мендоса во Фландрии предсказал арест архиепископа как заподозренного в лютеровой ереси.
          XII. Брат Бернарде Альварадо де Фреснеда, францисканец, пятидесяти лет от роду, духовник короля (потом член государственного совета, главноуполномоченный крестового похода, епископ Кордовы и архиепископ Сарагосы), в тот же день сообщил о дружеских отношениях Каррансы с кардиналом Поло, кардиналом Морона, архиепископом Кентерберийским, епископом Приоли, которые потом все были объявлены еретиками, а также с доктором Мурильо из провинции Арагон, который согласно показанию брата Хулиана де Туделы говорил: если правда, что он стал еретиком, то виновником этого является Карранса.
          XIII. Брат Хулиано не был допрошен. Но брат Хуан де Вильягарсия в ответ на обращенный к нему в тюрьме запрос о характере отношений, существовавших между Каррансой и еретиками, упомянутыми Мендосой, и о содержании некоторых писем этих лиц, найденных в бумагах Каррансы, дал простые и ясные объяснения. Он сказал, что они не только не допускали малейшего подозрения в ереси, но, наоборот, Доказывали, что архиепископ прилагал величайшие усилия и обнаруживал огромное усердие к убеждению еретиков и к погашению ереси или, по крайней мере, к прекращению ее распространения в Англии, в Оксфордском университете и других школах этого королевства, соглашаясь с еретиками лишь в отношении того, что не затрагивало определенного догмата; делалось это с тем, чтобы различие в мнениях казалось менее значительным и таким образом легче было бы вернуть еретиков к единству католической веры.
          XIV. Мы не должны забывать, что дон Диего де Мендоса был единственным сообщившим этот факт и свидетелем, которого склонили дать показания, потому что не было ни одного конкретного случая, который мог бы мотивировать его показания.
          XV. 15 ноября доктор Акоста показал, что однажды в октябре он обедал у принца Эволи, у которого в ту пору были принцесса, граф де Лерма, епископ Куэнсы, его брат дон Родриго де Кастро и другие лица. Иезуит Тавларес во всеуслышание заявил: "Вскоре увидят, еретик ли архиепископ Толедский; но легко заметить, что у него много соперников".
          XVI. Эти слова, сказанные в присутствии дома Педро и дона Родриго де Кастро, глубоко обидели их, как и инквизиторов, допрашивавших доктора Акосту.
          XVII. 29 ноября Диего де Дуранго, слуга графа де Миранды, показал, что он слышал в проповеди, произнесенной, как он думает, домом Бартоломео Каррансой, следующий тезис: "Какую пользу можно извлечь из сотни Богородиц и даже из трехсот? Не так следует беседовать с Богом". Среди допрошенных не было других свидетелей в подкрепление этого показания.
          XVIII. Доктор Савино Бернарде Астете, каноник Саморы, был допрошен 6 декабря относительно веры и поступков Каррансы. Знали, что он переписал несколько неизданных произведений и проповедей этого прелата. Он показал в этот день и 12 декабря, передавая список известных ему произведений, что он считает архиепископа настоящим католиком; что в продолжение многолетней дружбы он не слыхал от него ни одного тезиса, который нельзя было бы или не следовало бы объяснить в католическом смысле. Это было не то, чего добивались инквизиторы.
          XIX. 10 июня 1560 года дон Хуан де Вильяреаль, командор военного ордена Сант-Яго, показал, будто он слышал, как архиепископ Толедский в проповеди, сказанной в Лондоне в присутствии короля, выставил тезис, что повеления об исповеди и причастии не были известны в таком виде, как их обыкновенно понимают в наши дни, до времени собора, который он назвал. Свидетель добавил, что он был этим возмущен и сказал графу де Чинчон и дону Хуану Маусино, жителю Бургоса, что король должен был бы приказать проповеднику сойти с кафедры; свидетель говорил также, что, прибыв в 1558 году в Вальядолид, он обедал однажды с архиепископом у дона Бернардино Пиментеля, маркиза де Тавара; на этом обеде присутствовали отец Франсиско де Борха, бывший герцог Гандиа, и дом Диего де Рохас, толедский каноник; за обеденным столом архиепископ рассказывал разные анекдоты о еретиках, наказанных в Англии, а именно - об одном, который казался более закоренелым, чем другие; этот еретик, стоя у костра, просил, чтобы его не привязывали, потому что он останется посреди пламени нетронутым; и на самом деле он казался неподвижным, как будто не был сожжен. Свидетель добавил, что этот рассказ показался ему неосторожным, и он говорил об этом канонику Рохасу.
          XX. Этот дворянин показал в первом случае, что он невежда, а во втором - что у него мало сообразительности. Архиепископ не говорил вовсе, что еретик не был тронут огнем; он говорил только, что он казался неподвижным. Свидетель должен был знать, что фанатизм также имеет своих героев.
          XXI. Дом Педро д'Агостино, епископ Уэски, прислал 19 октября 1560 года помеченное тем же днем письмо, в котором он показывал, что слышал в Триденте от дома Бартоломео Каррансы (во время бесед по делам собора), что следует к литаниям [93], которые поются обыкновенно за мессой Святому Духу в начале каждой сессии, прибавить следующее прошение: "Избави нас [94], Господи, от собора нашего времени" ("A concilio hujus temporis libera nos, Domine"). Основанием этого было то, что на соборе не допускалось подобающей свободы голосования, по мнению многих благочестивых и ученых людей, так как папа, легаты и государи стремились порабощать мнения в своих личных целях; отсюда проистекали скандальные сцены между кардиналами и епископами.
          XXII. Свидетель не был так щепетилен во время описываемых событий и, несомненно, смотрел на это так же, как и Карранса. Взгляд его переменился с тех пор, как архиепископ потерял благосклонность государя и свободу. Прочтите письма Франсиско де Варгаса, и вы найдете там более резкие истины, которые противоречат не сущности догматов, а лишь тем пунктам дисциплины, где интересы папы, епископов и королей вступали в противоречие друг с другом. ДЬм Педро был братом бессмертного дома Антонио д'Агостино, архиепископа Таррагоны, светоча Испании по достоинству его трудов; но, к несчастью, проникся завистью вследствие того, что не был назначен на толедскую кафедру и даже не попал в число кандидатов, предложенных государю Каррансой. Может быть, он был достойнее других; но его достоинство не извиняет такого поведения. Далее мы увидим другие следствия его мстительности; здесь я замечу только, что его брат был небезупречен в этой системе дискредитирования архиепископа в известных пунктах, которые, как он отлично понимал, содержали не ересь, а только тезисы, способные особенно повредить Каррансе, когда бы бумаги его процесса ни были посланы в Рим.
          XXIII. 20 декабря 1560 года брат Херонимо де Порас, францисканец, показал в святом трибунале Калаоры перед инквизитором Ибаре, братом квалификатора трудов архиепископа, что слышал от одного человека (имени которого он не помнил), как дом Бартолемео, возвращаясь с собора в 1552 году, произнес проповедь в Тафалле, не обращая к Святой Деве приветствия: "Прииди, Создатель Дух" [95], и это, по-видимому, показывало, что он не верит ни в заслуги, ни в заступничество святых.
          XXIV. 4 января 1561 года брат Франсиско д'Ирибарен, настоятель францисканского монастыря в Тарасоне, сказал, что рассказанный случай произошел, когда он был настоятелем в Тафалле; хотя он не присутствовал при проповеди, но от многих слышал, что Карранса проповедовал, как святой; правда, один человек выразил неудовольствие, что не было сказано приветствия Деве Марии, но он, свидетель, на вопрос о причине этого новшества получил ответ: Карранса следовал в этом обычаю собора.
          XXV. Ни один из этих двух свидетелей не показал того, что он видел или слышал сам. Предполагая факт достоверным, настоятель не дает ему злостного толкования, придуманного другим монахом.


          Статья вторая

    РАЗБОР ПОКАЗАНИЙ



          I. Согласно результату процесса, который мы видели до сих пор, можно утверждать, что уже на предварительном следствии, хотя произведенном инквизиторами в служебном порядке без участия Каррансы и даже без его ведома, рассыпались все факты, доказывающие, что Карранса лютеранин. Теперь я сведу их к небольшому числу тезисов.
          II. Первый относится к существованию чистилища. Брат Доминик де Рохас, дон Карлос де Сесо и донья Катерина де Риос доказывают своими показаниями и своими произведениями, что архиепископ говорил, писал и давал распоряжения при объездах в качестве провинциала своего ордена, как человек, верующий в чистилище, и что он даже упрекнул дона Карлоса де Сесо в его неверии на этот счет.
          III. Оправдание верою. Из показаний вышеупомянутых свидетелей, а также маркизы д'Альканисес, брата Хуана де Вильягарсия, брата Хуана де ла Пеньи, брата Франсиско Торо де Сильяс, брата Луиса де ла Круса и доктора Савино Бернарде де Астете видно, что Карранса всегда питал большое доверие к добрым делам и что единственный вывод, который можно извлечь из совокупности показаний, заключается в том, что он мало ценил их в сравнении с заслугами страданий и смерти Господа нашего Иисуса Христа, в которые следует горячо верить.
          IV. Заступничество святых. Дон Хуан де Акунья, граф де Буэндиа, донья Франсиска де Кордова, его жена, Педро Вальдес, их капеллан, и главные слуги семьи этого гранда Испании показывают, что Карранса советовал прибегать к покровительству святых; единственное, чего он не одобрял в этих молитвах, это прибавления к ним Отче наш и Богородице дева радуйся, которые обращены к Иисусу Христу и его матери, а не к святым.
          V. Евхаристия. Брат Доминик де Рохас, брат Луис де ла Крус, иезуит Мартин Гутьерес, донья Франсиска де Суньига и другие удостоверяют его веру в это таинство, хотя Карранса утверждал, что не нужно исповедоваться для приступления к святой трапезе, если только человек не находится в состоянии смертного греха.
          VI. Толкование Священного Писания. Брат Луис де ла Крус, брат Доминик де Рохас, брат Франсиско де Тордесильяс, доктор Астете и некоторые другие говорят, что Карранса признавал нужным обращаться к святым учителям и Отцам Церкви для понимания темных и сомнительных мест Библии и что он прибавлял этот пункт к тому, что утверждал Хуан Вальдес.
          VII. Лютеранское учение вообще. Все перечисленные мною монахи, доктор Астете и брат Амбросио де Саласар удостоверяют, что он не только не исповедовал еретического учения, но, проникнув в глубину этих заблуждений, показывал, в чем они состоят, чтобы уберечь от них неблагоразумных людей; его поступки были настолько противоположны лютеранству, что он обратил много еретиков, а других велел наказать как неисправимых; а если он дружил с прелатами, заподозренными в ереси, то делал это только с тою целью, чтобы кротостью вернуть их к Церкви, так как кротость является единственно надежным средством влиять на подобных людей.
          VIII. Лютеранский способ выражения. Свидетели говорят, что относительно некоторых пунктов учения способ выражения у католиков одинаков с лютеранами; Карранса изъяснял свое учение в католическом смысле, чтобы не подать никакого повода к двусмысленности; его труды и личное поведение постоянно были в согласии с его речами и никто не мог упрекнуть его ни в малейшем противоречии.
          IX. Факты и особенные тезисы, близкие к лютеранству. Нет ни одной улики ни в поступках, ни в сочинениях, которые могли бы подтвердить это обвинение или действие которых не было бы уничтожено тем, что вытекает из предшествующих положений.
          X. Печатные труды. Катехизис - единственный труд, из которого извлекли некоторые инкриминируемые статьи. До и после своего напечатания этот труд был рассмотрен и одобрен многими богословами и прелатами, которые заслужили на Тридентском соборе репутацию людей ученых и добродетельных. Этого вполне достаточно, чтобы защитить намерения автора, потому имеющий недобрые намерения не станет подвергать свои труды цензуре стольких судей с выдающимися познаниями.
          XI. Неизданные произведения. Их нельзя защищать таким же образом; но святой трибунал ознакомился с ними и отдал их для оценки только по окончании процесса. Более ничего не надобно для доказательства того, что их содержание не играло никакой роли в причинах преследования Каррансы, потому что оно было еще неизвестно. Я должен добавить, что даже после разбора богословская отметка коснулась лишь очень небольшого числа их и что доктор Астете, брат Альфонсо де Кастро, доминиканец, и некоторые другие показали, что ни в одном из них не заметили ни малейшего заблуждения.
          XII. Итак, какой же мотив послужил к аресту и заключению в тюрьму святого трибунала примаса Испании - к скандалу всей Европы? Недоброжелательство главного инквизитора и некоторых других дурных людей, возбужденное завистью. Новые доказательства этой истины мы увидим в том, что мне еще остается сказать об этом процессе.


          Статья третья

    ИНЦИДЕНТЫ ПРОЦЕССА



          I. 26 августа, то есть за два дня до прибытия архиепископа в Вальядолид, главный инквизитор передал свои полномочия членам совета Вальтодано и Симанкасу, оставив за собою право произнесения окончательного приговора. В то же время он уполномочил вальядолидских инквизиторов Бака, Риего и Гонсалеса сделать надлежащие распоряжения об охране архиепископа и о секвестре его имущества.
          II. Когда прелат вступил в дом, который должен был служить ему тюрьмой, его спросили, сколько слуг он желает иметь. Он назначил шесть, а ему предоставили только двух - брата Антонио д'Утрилью, заслуживающего уважения за неизменную верность своему господину, и Хорхе Гомеса Муньоса из Каракосы. Он просил членов совета Вальтодано и Симанкасу беречь и никому не показывать некоторые бумаги и письма папы, брата Фернандо де Санто-Амбросио и лиценциата Сеспедеса, потому что они касаются процесса сеньории округа Касорла. Он ходатайствовал о той же мере для связки королевских писем по частным делам, публикация коих была бы неудобна. Он просил, чтобы ему передали подлинники сделанных им справок и некоторых ответов, благоприятных для его катехизиса, потому что желал представить их папе, единственному компетентному судье его процесса, и другие документы, относящиеся к конференциям, происходившим на Тридентском соборе, в Англии и во Фландрии, и содержащие доказательства его стараний для защиты и поддержки католической религии.
          III. 1 сентября члены совета Вальтодано и Симанкас потребовали от архиепископа принести присягу в том, - что он будет говорить правду. Прелат отвечал, что исполнит это, когда получит приказ папы или короля; он протестует против всего сделанного до сих пор как недействительного по причине некомпетентности; он никоим образом не признает главного инквизитора судьей, пока тот не будет облечен специальными полномочиями; даже предполагая достаточными его полномочия, он не думает, что допустимо передавать их другим; он лучше докажет свои слова, если ему сообщат папское бреве, копию которого он просил показать. 2 сентября исполнили его просьбу. На другой день главный инквизитор после совещания с советом объявил себя компетентным судьей с правом передачи полномочий. Однако он сообщил, что будет лично присутствовать вместе с советом на заседаниях трибунала. Действительно, он явился на заседание 4 сентября и потребовал, чтобы архиепископ принес присягу в том, что будет говорить правду против себя или против кого-либо другого, предупредив, что с ним поступят милосердно, если он покажет все, что ему известно; в противном случае с ним будут обращаться по всей строгости правосудия. Он сказал также: если архиепископу неприятно отвечать в присутствии всего совета, ему разрешат сделать это перед одним или двумя членами совета или перед вальядолидскими инквизиторами. Карранса дал тот же ответ, что и 1 сентября, и прибавил, что не уверен, говорили ли правду, когда ходатайствовали о папском бреве, так как в ту пору не было в Испании подозрения и дурной молвы ни об одном прелате; если же имели в виду его личность, то тогда он был не в Испании, а во Фландрии, где занимался работой для защиты и во славу католической религии и по обращению еретиков; он старался погасить там ереси и для большего успеха доложил королю, что еретические книги продаются у самых ворот его дворца; он прибавил, что монарх по его ходатайству отдал необходимые приказы для пресечения зла и они в большинстве случаев были удачны, как он может доказать свидетельством самого короля и главных придворных вельмож.
          IV. Архиепископ не ограничился этими доводами. Он отвел главного инквизитора по мотивам, изложенным им на том же заседании, в присутствии отводимого; 5 сентября и следующие дни он продолжал письменно излагать свой отвод. Пункты, на которые он опирался, были многочисленны и очень важны. Дон Педро Саласар де Мендоса приводит, в частности, связь Вальдеса с маркизом де Камарасой, но это одно из незначительных соображений. Обвиняемый выставил несколько отдельных фактов, упомянул о лицах, вопросах и доводах, которые давали ему возможность представить Вальдеса как человека завистливого, мстительного и вероломного; утверждал, что он постоянно злоупотреблял властью для удовлетворения своей мести, и это можно доказать одним из зарегистрированных документов. Он напоминал неправомерное по отношению к нему поведение Вальдеса в августе прошлого года; привел несколько фактов, касавшихся его лично, и старался доказать, что главный инквизитор прикрывает свою ненависть к нему маской лицемерного усердия к религии; эта неприязнь внушена ему завистью и досадой с тех пор, как он, Карранса, был назначен толедским архиепископом и опубликовал свой труд о резиденции епископов. Наконец, он заполнил восемь больших листов мелким письмом, излагая все мотивы отвода Вальдеса; он прибавил еще мотивы для отвода в отношении членов совета Переса и Куэваса, обещая доказать правильность своей позиции.
          V. Архиепископ избрал своими адвокатами людей, которых считал наиболее способными его защитить. Но при помощи интриг добились их отказа в услуге прелату; равным образом разделались с теми, кого он мог пригласить взамен их. Таким образом он был принужден обратиться к адвокатам, которые защищали в апелляционном суде права его кафедры на владение несколькими селами, хотя они не имели никакого понятия о делах инквизиции. Были назначены арбитры для суждения о законности его отвода. Со стороны архиепископа это был дон Хуан Сармиенто де Мендоса, член совета Индий, а со стороны прокурора - лиценциат Исунса, судья гражданского суда в Вальядолиде. 23 февраля 1560 года они объявили, что приведенные мотивы справедливы, основательны и доказательны. Прокурор Камино, недовольный этим результатом, счел нужным апеллировать в Рим. Но вскоре он отказался от этой меры. В самом деле: как главный инквизитор мог послать в Рим документы процесса, оглашение которых покрыло бы вечным позором главу святого трибунала и других лиц, достигших впоследствии самых высоких чинов в церкви? Однако верно, что эта апелляция произошла позже, после множества усилий и интриг. Но тогда Вальдес уже не был главным инквизитором.
          VI. Помещение, назначенное архиепископу, не было ни удобно, ни приятно, ни вентилируемо; хотя дом был обширен, ему отвели две наиболее дальние комнаты. Этому нетрудно поверить, когда узнаешь, что 21 сентября 1561 года в Вальядолиде был сильный пожар, продолжавшийся полтора дня и уничтоживший более четырехсот домов в соседнем квартале, и прелат тем не менее не слыхал ни криков, ни шума, сопровождавших это событие. Он узнал об этом только в Риме, долгое время спустя после прибытия в этот город. Позаботившись сперва о том, что касалось его отвода, он затем пожаловался, как он имел на это право, на свое помещение, но не получил большего удовлетворения, чем следовало ожидать от трибунала, привыкшего совершать самые кричащие беззакония под личиной судебной процедуры. 13 октября прокурор представил протокол, констатировавший, что дом большой и удобный. Его утверждение было правильно, потому что он не указывал части дома, занимаемой архиепископом, а характеризовал весь дом в целом. Мартин де Сантакара, врач, и Диего Гомес, аптекарь, сделали доклад, который был по вкусу святому трибуналу. Они говорили об этом доме как об одном из лучших в Вальядолиде и даже служившем для помещения кардинала Лоайсы, главного инквизитора и архиепископа Толедского, - как будто эти подробности доказывали, что Карранса жаловался неосновательно, и как будто не было известно, что ему предоставили две комнаты без окон на улицу или поле и в этом помещении он должен был жить вместе с сопровождавшим его монахом и пажом. Это лишение воздуха и свободы движений привело к перемежающейся (через три дня) лихорадке, которая значительно ослабила его, но не внушила инквизиторам гуманности для перевода его в более приличное помещение. Они сильно боялись, чтобы он не сообщил правды королю или папе. Конечно, этот поступок не повлиял бы на монарха, которого Вальдес в частных беседах успел уверить, показав ему извлечения из судопроизводства инквизиции от 8 октября, что Карранса действительно еретик и что все поступки против сектантов Англии и Фландрии были лишь средством скрыть истинные убеждения.
          VII. Хотя главный инквизитор продолжал упорствовать в утверждении, что он имеет право передоверять свои полномочия для преследования архиепископа, многие члены совета, в частности Бака де Кастро, были совершенно иного мнения. Это принудило Вальдеса обратиться к папе. Павел IV умер, и 25 декабря 1559 года ему наследовал Пий IV. 23 февраля он подписал бреве, которым подтверждал полномочия Вальдеса, данные его предшественником 7 января 1559 года, и право делегировать достойных доверия людей, избранных среди лиц, получивших церковные саны, для ведения процесса толедского архиепископа. Это бреве не могло возыметь действия, потому что арбитры объявили в тот же день, что мотивы отвода, выставленные архиепископом, справедливы и законны. По этой причине Его Святейшество 5 мая 1560 года издал другое специальное бреве, которое подтверждало все сделанное до сих пор, если это не противоречило закону. Папа уполномочивал Филиппа II избрать от своего имени судей, каких ему угодно; этим судьям Филипп дал полномочие продолжать процесс с данного момента и до тех пор, пока наступит время его обсуждения, в течение двух лет, начиная с 7 января 1561 года, годовщины двухлетнего срока, данного для этой цели Павлом IV в 1559 году. Таков был способ истолкования папского бреве в Мадриде; то расширение, которое ему дали, было настолько своеобразно, что в Мадриде вообразили, будто могут здесь решить окончательно процесс Каррансы. Узнав об этом, папа 3 июля послал четвертое бреве, которым он не одобрял такого толкования своего предшествующего бреве и приказывал выслать ему в определенный срок документы процесса, расследованного, но нерешенного.
          VIIL Филипп II привел в исполнение папское бреве, назначив судьей с правом передачи своих полномочий дома Гаспара де Суньига-и-Авельянеду, архиепископа Сант-Яго. Выбор понравился Каррансе, потому что этот прелат был одним из лиц, которых он предложил в 1557 году для толедской кафедры. Действительно, Карранса испытал некоторое облегчение - от перемены стражей и от некоторых других мер. Но Суньига назначил судьями членов совета Вальтодано и Симанкаса, начавших процесс. Карранса уже думал их отвести как голосовавших за его арест; узнав, однако, слова короля, что, если это обстоятельство является мотивом к отводу, всякий приказавший арестовать подсудимого не мог бы более быть его судьей, он оставил свое намерение.
          IX. Право, которым прелат хотел воспользоваться, теперь признано за принцип всеми цивилизованными нациями. Благодаря ему возник институт присяжных [96]. В самом деле, опыт доказывает, что судья, составивший предварительное следствие и велевший арестовать подсудимого, смотрит на него уже как на виновного. Он становится заинтересованной стороной в процессе, начатом им, и почти не замечает ошибок и погрешностей, которые он сам или его уполномоченные совершили. Правда, двое уполномоченных Суньигой не имели права окончательного решения, но они должны были подготовить все обвинения для его вынесения; в этом была опасность, потому что (как говорил достопочтенный Дом Хуан де Палафокс), "чтобы извратить процесс вопреки мотивировавшему его происшествию, как бы ни были благонамеренны те, кому это поручено, надо только немного дурного настроения со стороны того, кто допрашивает, немного желания отыскать улики со стороны того, кто составляет протокол, и немного боязни со стороны свидетеля, дающего показания; соединение этих трех малых элементов порождает чудовищное дело и самую ужасную клевету" {Заметка на 17-е письмо св. Терезы, помещенная в собрании сочинений этой святой.}.
          X. Процесс начался более чем через два года после ареста подсудимого. Тогда только разрешили ему, по специальному королевскому указу, иметь четырех защитников по его выбору. Он назначил дона Мартина д'Альпискуэта, более известного под именем доктора Наварро; доктора дома Антонио Дельгадо, одного из моих предшественников в сане каноника и инспектора школ в Толедо, который после стал епископом Асторги; доктора Сантандера, архидиакона Вальядолида, бывшего аудитора в апелляционном суде этого города, и доктора Моралеса, адвоката при том же суде. Двое первых из этих юрисконсультов получили разрешение видеть архиепископа, но ни одному из четырех не были предоставлены документы. Следовательно, им нельзя было доказать недостаточность улик в обвинительных показаниях, сделанных свидетелями. Правда, ответы архиепископа были решительны и доказательны.
          XI. Неквалифицированные произведения Каррансы и даже часть квалифицированных поручили брату Диего де Чавесу, доминиканцу, духовнику сначала принца дона Карлоса, а потом короля; брату Хуану д'Ибаре, францисканцу; брату Родриго де Вадильо, бенедиктинцу, бывшему потом епископом Кефалонии [97], и брату Хуану де Асолоросу, иеронимиту, бывшему потом епископом Канарских островов. Богословы квалифицировали как еретические некоторые тезисы, содержащиеся в трудах, не принадлежавших архиепископу, но найденных в его бумагах. Другие были квалифицированы как близкие к ереси и способные ее породить, и автор был объявлен сильно заподозренным в ереси. Опубликовали указы, осуждавшие катехизис и толкование на соборное Послание св. Иоанна.


          Статья четвертая

    ПОВЕДЕНИЕ ОТЦОВ ТРИДЕНТСКОГО СОБОРА ОТНОСИТЕЛЬНО АРХИЕПИСКОПА И ЕГО

    ПРОЦЕССА

          I. Когда Тридентский собор был созван в третий раз, Вальдес боялся, что на нем займутся делом Каррансы, и убедил короля, что очень важно в интересах прав его короны не допускать, чтобы это собрание занималось расследованием процесса. Поэтому Филипп II, назначив послом на собор дона Клавдио Фернандеса де Киньонеса, графа де Луну, вручил ему 30 октября 1562 года инструкции, в которых поместил главу о том, что он осведомлен, будто имеется намерение составить общий индекс книг, нуждавшихся в одобрении или запрещении, из числа внесенных в Индекс Павла IV, который подал повод ко многим протестам; все это будто проектируется с тем, чтобы соборный декрет имел силу закона и чтобы все другие решения были аннулированы. Король прибавлял, что не может позволить распространение такой меры на Испанию, которая имеет Индекс и частные распоряжения, и что подобного рода исключение приложимо также к другим христианским королевствам ввиду того, что бывают некоторые книги, которые могут не быть опасными в одной стране и часто становятся опасными в других в силу особых обстоятельств данной страны. Согласно этим соображениям король определенно рекомендовал своему послу не терять из виду происходящего на соборе, и противиться всеми силами подобному решению, потому что не подобает допустить в Испанию в качестве одобренных такие книги, которые уже запрещены в королевстве, тем более что некоторые лица подозревают, будто этот проект скрывает особые цели. Это побудило короля поручить своему послу в Риме и маркизу де Пескара употребить усилия, чтобы убедить папу расстроить подобные планы, насколько возможно выполнить это осторожно.
          II. Эта статья инструкций, переданных послу, указывает достаточно ясно, что в Мадриде сильно боялись, как бы Тридентский собор не одобрил катехизиса Каррансы и Толкования на соборное Послание св. Иоанна, уже запрещенные в Испании без выслушивания автора. Процесс Каррансы вообще приковывал к себе внимание Тридентского собора, так как отцы, недовольные тем, что архиепископ так долго находится в руках инквизиторов, несколько раз обращались к папе с протестом против действий инквизиции и даже против испанского короля; в своем недовольстве они дошли до того, что не вскрывали посланных им королем писем, говоря, что их отказ читать королевские послания продлится до тех пор, пока король не загладит оскорбления, нанесенного епископскому сану в лице одного из членов собора. После многих попыток, произведенных в этом направлении перед легатами, отцы собора объявили, что прекратят собрание, если Его Святейшество не прикажет послать в Рим документы процесса и самого архиепископа Толедского, поскольку его бесчестие падает на всех епископов. Папа, только что продливший срок, данный для следствия (который без этой меры истек бы 7 января 1563 года), отвечал, что напишет Филиппу II и потребует от него выдачи обвиняемого и посылки документов его процесса в апреле. Для доказательства того, что он близко принимает к сердцу удовлетворение желания отцов собора, он послал свое письмо через Одескальки, которому дал титул чрезвычайного нунция.
          III. Филипп II ответил 15 августа неожиданно энергично. Он высказал изумление, что отцы собора занимаются больше частными делами, чем теми, которые интересуют религию вообще; повелительные распоряжения бреве, представленного ему нунцием, противоречат его державным правам и чести его особы; поэтому он надеется, что Его Святейшество не найдет ничего плохого в том, что не прикажет опубликовывать этот папский документ и будет продолжать ведение процесса, заслуживающего его внимания. Папа опасался рассердить Филиппа, и без того уже очень недовольного тем, что посол Франции получил право старшинства перед испанским послом, и потому предоставил испанскому королю требуемую отсрочку. Одновременно папа поручил кардиналу-легату, председателю собора, успокоить отцов собрания, пообещав от его имени, что он прикажет отправить в Рим архиепископа Толедского со всеми документами по его процессу, когда дело будет расследовано. Легат должен был также уверить отцов собора, будто папа не делает этого уже в данный момент лишь потому, что так требуют интересы религии, даже интересы собора, обязывающие его вести себя осторожно с таким могущественным государем, каким является испанский король.
          IV. Однако Пий IV в своем бреве о продлении срока приказывал обращаться с архиепископом Толедским с большей мягкостью, чем было до сих пор. Дом Гаспар де Суньига запросил Его Святейшество относительно смысла этой фразы. Папа ответил 8 сентября, что ее следует толковать без ущерба для судопроизводства.
          V. Эта папская резолюция успокоила на время отцов собора. Но вскоре они занялись другим делом, не менее неприятным для испанского короля. Епископы и богословы, которым был поручен разбор книг, квалифицировали катехизис Каррансы и признали его учение католическим. Они сообщили об этом решении архиепископу чешской Праги [98], который был председателем конгрегации индекса [99]. Тот созвал собрание 2 июня. В его состав вошел этот архиепископ и патриарх Венеции; архиепископы Браги в Португалии, Ланчиано и Палермо в Сицилии; епископы Шалона-на-Соне, Коломбрии, Модены, Вицины в Венгрии, Невера и генерал августинского ордена. Все эти богословы одобрили катехизис и постановили, что архиепископу будет послан акт их одобрения, чтобы он воспользовался им для своей защиты. Это доказывают их письма, писанные на другой день: одно - Мучио Калино, а другое - нунцием Висконти-а-Санто Карло Борромео, опубликованные Балюзом {Балюз. Собрание памятников. Т. II. С. 207; Т. IV. С. 314.} [100], кроме отмеченного в актах этого почтенного собрания. Действительно, секретарь в тот же день выдал подлинное удостоверение, и папа 26 июня разрешил напечатать катехизис в Риме. Одобрительный декрет должен был быть подтвержден общим собранием и получить таким образом силу соборного декрета. Когда стало известно, что это произойдет 29 июля, пришлось прибечь к насилию, чтобы воспрепятствовать этому.
          VI. Испанский посол, узнав об этом, энергично протестовал против этой резолюции. Он говорил, что катехизис Каррансы запрещен испанской инквизицией как содержащий еретические тезисы и что осмелиться объявить его учение истинным и правоверным означало бы смеяться над авторитетом его государя и верховного совета. Вследствие этого он требовал отмены декрета конгрегации. Дом Антонио д'Агостино, епископ Лериды (впоследствии архиепископ Таррагоны), был членом конгрегации индекса, но не присутствовал на собрании 2 июня. Это обстоятельство привело к тому, что он примкнул к требованию графа де Луны и старался подкрепить его некоторыми доводами. Но его неприязнь к толедскому архиепископу и желание угодить королю заставили его так неумеренно бороться против резолюции, что он осмелился сказать, будто конгрегация одобряет ереси, так как они находятся в катехизисе. Архиепископ Пражский, дорожа защитой чести своей и своих коллег, послал папским легатам формальную жалобу против епископа Лериды как от своего имени, так и от имени всей конгрегации; он требовал публичного удовлетворения за оскорбление, нанесенное им, заявляя, что в случае отказа никто из них не будет присутствовать на собраниях. Кардинал Морона употребил свой авторитет для посредничества в этом неприятном и опасном инциденте и сумел примирить две партии; он предложил отсрочить подтверждение декрета, благоприятного для катехизиса, воспретить выдачу письменной копии и поручить графу де Луне изъять у агента архиепископа ту, которая была ему выдана, при условии, что епископ Лериды принесет публично извинения прелатам конгрегации, в частности архиепископу Пражскому, ее председателю. Епископ исполнил, что требовалось от него, и графу удалось наконец при помощи просьб, хлопот и обещаний получить от агента Каррайсы переданный ему документ {Рейнольда. Церковная летопись, под 1563 годом. э 13; Отец Паоло Сарпи. История Тридентского собора. Кн. 8. э 32.}; но он уже послал удостоверенную копию в Испанию.
          VII. Дом Педро Гонсалес де Мендоса, епископ Саламанки, член собора, автор книги заметок об исключительных происшествиях этого времени, передает инцидент, только что рассказанный мною. Он прибавляет: епископ Лериды и граф де Луна для доказательства недействительности декрета ссылались на то, что он вынесен не в день заседания и что члены конгрегации не были созваны; епископ сильно оскорбил председателя, но последний доказал, что выдаваемое за ересь таковой не являлось и что решение состоялось в среду 2 июня, в день, назначенный для очередного заседания каждой недели и в обычный час; таким образом, если кто-то не присутствовал, то можно приписать это забывчивости или небрежности, а никак не какому-либо дурному намерению {Раймонд де Кабрера сообщил мне содержание этого труда и позволил снять с него копию, а также с писем короля и посла, оригиналы коих хранятся в архивах Альбы и Альтамиры.}.
          VIII. Филипп II был очень раздражен; этого следовало ожидать, если вспомнить, что он уже не любил Каррансу. Вместо того чтобы быть довольным таким беспристрастным отзывом, он видел в этом решении средство, направленное против мер святой инквизиции его королевства, которой он сам был неспособен противостоять.
          IX. Государь, узнав о декрете 2 июня, написал 2 августа графу де Луне письмо, в котором он выражал сильное недовольство происшедшим и поручал ему представить папе и собору, что это решение является результатом интриги, клонящейся к покровительству частным целям, таким же оскорбительным для папы, как и для него самого, и разъяснить составителям декрета, что ни их решение, ни его обнародование не позволяют надеяться на успех их намерений, так как король никогда не допустит этого, особенно если они рассчитывали в результате добиться отправки архиепископа и документов его процесса на собор, "так как (говорил монарх) это самое важное и самое серьезное дело, какое мы могли бы иметь на этом собрании; мы его считаем таким, и как таковое вы должны его разбирать".
          X. 26 октября граф де Луна послал государю подробности всех своих выступлений и их результаты. Он говорил об этом, стараясь оправдаться в том, что не знал о решении, какое должны были вынести о катехизисе Каррансы 2 июня. Он уверял, что по получении инструкции 20 октября 1562 года он немедленно приложил все усилия к упразднению комиссии индекса или, по крайней мере, к аннулированию результата ее решений относительно книг, запрещенных в Испании, но кардиналы-легаты ответили ему, что его просьбу нельзя исполнить, потому что комиссия создана собором, а не папой; поэтому он должен был обратиться непосредственно к общему собранию, от которого, впрочем, не рассчитывал получить благоприятного результата и мог ходатайствовать лишь о деле, не противоречащем вынесенным декретам, то есть о том, чтобы комиссия не выходила из границ своих полномочий.
          XI. Граф де Луна также передавал государю, что епископ Лериды, член конгрегации индекса, взял на себя ту же заботу на двух заседаниях, проходивших еженедельно; хотя эта комиссия, писал де Луна, должна рассматривать только книги, содержащиеся в Индексе Павла IV, она получила, однако, от папы Пия IV отдельное бреве для расширения своей работы на все книги, запрещенные другими христианскими индексами; дело, касающееся катехизиса Каррансы, было проведено без ведома епископа Лериды и доктора Педро Сумеля, каноника Малаги, облеченного полномочиями архиепископа Севильи и епископа Малаги перед собором и комиссара инквизиции по всем интересующим ее делам; исходя из этих соображений епископ Лериды и дом Хуан Томас де Сан-Фелисес, епископ Кавы, апеллировали против декрета конгрегации и просили объявить его недействительным и несостоявшимся. Граф сам писал тотчас же герцогу де Сесо и лиценциату Гусману, пребывающим в Риме, чтобы они выставили все доводы перед Его Святейшеством; он мог еще заявить протест на заседании собора, но после зрелых размышлений отказался от этого намерения из опасения, как бы это выступление не причинило больших неприятностей {Эти выражения показывают, что граф предвидел, что решение собора будет благоприятно для катехизиса и что в этом случае святой трибунал Испании почувствует себя опозоренным}. Граф де Луна прибавлял, наконец, что старались внушить, будто это случилось вследствие оплошности испанских епископов, но их нельзя упрекать в этом и виною происшествия была поддержка, оказываемая Каррансе у папы кардиналом Лотарингским, которому содействуют архиепископ Браги, епископ Модены и некоторые другие.


          Статья пятая

    УСИЛИЯ ФИЛИППА II И ИНКВИЗИЦИИ ПОМЕШАТЬ ОТПРАВКЕ АРХИЕПИСКОПА И

    ДОКУМЕНТОВ, ЕГО ПРОЦЕССА В РИМ

          I. Эти подробности более чем достаточны для обнаружения того, что все ведение процесса Каррансы в Испании было действием интриги, так как иностранцы, разбиравшие это дело беспристрастно, не находили в трудах Каррансы ни ереси, ни тезиса, способного ее породить. Но если отцы собора одержали верх в этом отношении, они потерпели поражение в том смысле, что не могли добиться, чтобы к ним был прислан сам Карранса с его процессом. Как только собор был распущен, главный инквизитор, видя, что ему остается бороться только с папой, надеялся получить через посредство короля бреве Его Святейшества для окончания этого дела в Испании.
          П. Он поручил совету инквизиции просить короля переговорить с папой и представить ему, насколько пример этого необычайного приговора, вынесенного в Испании, был бы полезен для католической религии вследствие страха, который он не преминул бы внушить всем испанцам, принявшим ересь; испанский король более чем другой заслуживает этой милости, так как он единственный государь христианства, который употребляет все усилия для искоренения ересей; разрешение на суд по уголовным процессам в местах, где совершено преступление, согласуется с древними канонами; если процесс Каррансы будет перенесен в Рим, то будут разглашены имена свидетелей, и это будет иметь серьезные последствия. Далее в представлении говорилось, что в Риме не поймут процесса, если его не перевести на латинский или итальянский язык, а это дело затяжное; кроме того, никогда не будет хорошо чувствоваться сила выражений, употребляемых свидетелями, потому что одни лишь испанцы на нее способны, переводы же подвержены неточностям и подлогам; указывалось и на то, что прокурор святого трибунала Испании, как лицо действующее и истец, будет принужден отправиться в Рим, где, возможно, не будет не только выслушан, но и принят, потому что там есть люди высокого положения, горячо отстаивавшие интересы архиепископа. Преступления, в которых обвиняется Карранса, совершены раньше достижения им епископского сана; неудобно, чтобы он был увезен из пределов Испании, как бы ни настаивали на этом, а один лишь процесс без присутствия на нем Каррансы, при посылке всего материала в Рим, будет очень плохо вестись. По этим мотивам было бы хорошо, если бы верховный первосвященник соблаговолил уполномочить лиц, пользующихся папским и королевским доверием, судить Каррансу в согласии с советом испанской инквизиции.
          III. С своей стороны доктор Мартин д'Альпискуэта, защитник архиепископа, обрисовал королю дурное обращение, которое тому приходится испытывать, и просил, чтобы подсудимый и документы его процесса были немедленно посланы в Рим. В этом ходатайстве примечательны некоторые места, например следующее: "Архиепископ умоляет ваше величество соблаговолить принять во внимание, что, будучи осведомлен до ареста кардиналами и некоторыми другими лицами из Рима и Испании о готовящемся против него преследовании, он мог бы избежать его, найдя приют у папы. Но он не сделал этого, потому что Ваше Величество приказали ему в письме, написанном вашей собственной рукой, не обращаться ни к кому, кроме вас, и иметь доверие к вашему покровительству. Архиепископ, видя, как ведется процесс и как с ним самим обращаются, полагает, что может произнести слова, сказанные Господом нашим Иисусом Христом Богу Отцу с высоты креста: "Боже мой, Боже мой, векую мя оставил еси?" Переходя затем к несправедливостям, которые пришлось испытать архиепископу, Альпискуэта начинает с напоминания об аресте, который был решен безо всяких улик против Каррансы: если говорить о выставленных тезисах, то всякий беспристрастный человек увидит, что нельзя доказать, чтобы хотя один был еретическим; если речь идет о катехизисе, достаточно сказать, что собор рассмотрел его и одобрил даже после его запрещения и что его читают как разумный и полезный во всех христианских странах, кроме Испании, где живут его враги.
          IV. Защитник выставляет на вид, что его клиенту дали судей, являющихся креатурами его врага и объединенных желанием погубить его; только боязнь не угодить Его Величеству помешала ему отвести их.
          V. Далее Альпискуэта заявлял, что Карранса несколько раз хотел обратиться к папе и королю, чтобы разъяснить тайно затеваемые против него козни, но его враги, пользуясь пленом архиепископа, никогда не разрешали ему этого.
          VI. Обвинительный акт разделили на пятнадцать или двадцать частей, удваивая и умножая одни и те же обвинения более чем в четырехстах статьях, чтобы показать важность процесса, тогда как он может и должен быть сведен менее чем к тридцати пунктам.
          VII. Его обвиняли в выставлении нескольких еретических тезисов, тогда как они вполне католические.
          VIII. Одно обвинение последовательно нагромождали на другое, чтобы посмотреть, не ошеломят ли они его клиента и не заставят ли его противоречить в ответах самому себе.
          IX. Ему сообщали копии ходатайств прокурора лишь тогда, когда истекал уже срок для ответа, чтобы архиепископ либо затянул свое заключение, прося новых отсрочек, либо отвечал, за отсутствием времени, необдуманно.
          X. Защитник говорил также, что архиепископу приписали чужие произведения, которые квалифицировались как принадлежащие ему, а также некоторые сочинения, никоим образом не заслуживающие квалификации; богословы потратили столько времени на эту операцию, что его душа стала почти неспособна выносить такую несправедливую и бесполезную медлительность.
          XI. Он не надеется, что будет судим беспристрастно, если только его не пошлют в Рим вместе с документами его процесса.
          XII. Архиепископы и епископы не считают для себя позором или оскорблением, когда апеллируют к римской курии на приговоры, вынесенные ими в процессах по делу бенефиций; следовательно, святой трибунал не должен считать себя оскорбленным в аналогичном случае.
          XIII. Король не должен верить окружающим его льстецам, поскольку, вопреки тому, что они могут ему сказать, вся Испания возмущена манерой ведения процесса и обращением с архиепископом-примасом, а вне Испании об этом выражаются еще резче.
          XIV. Никто не может спокойно смотреть на дерзость, которая придает больше веса мнению судей и свидетелей процесса, чем мнению самого Тридентского собора; подобная дерзость имеет много сходства с ересью лютеран, сторонники которой являются предметом преследования тех же судей.
          XV. Особенно очевидна была их пристрастность, когда в Испании было получено известие об одобрении катехизиса собором; вместо того, чтобы обрадоваться, что испанская книга была признана правоверной, эти судьи открыто выразили свое величайшее неудовольствие; подобное поведение предполагает дурное расположение судьи, потому что всякий беспристрастный судья должен радоваться, когда подсудимые объявляются невиновными; судьи же архиепископа не испытывали этого чувства и были настолько недовольны, что даже скрыли от архиепископа резолюцию собора, так что остается сообщить ему об этом юридическим путем.
          XVI. Тот же защитник продолжает: "Судьи были так раздосадованы решением собора, что один из них, говоря об этом деле после получения его подтверждения, сказал раздраженным тоном моим двум коллегам и мне: "Весь собор неспособен защитить два тезиса, находящихся в книге". На мою просьбу уточнить их он привел один, католический смысл коего я вскоре доказал ему и прибавил: если бы у меня была власть главного инквизитора, я, может быть, донес бы на него, ибо я нахожу, что так же еретично считать католический тезис еретическим, как и признавать еретический тезис католическим; с другой стороны, конечно, ересью является предполагать, что собор может одобрить, как католическое, такое учение, которое на самом деле не представляется таковым".
          XVII. Лютеране иностранных государств смотрят во все глаза на этот процесс; когда они узнают, что король имеет больше доверия к трибуналу испанской инквизиции, чем к верховному первосвященнику, они возгордятся и будут еще более упорствовать в своих мнениях, которые так противоречат тому, что следует думать о святом престоле; теперь они скажут, будто король лишь внешним образом представляется верующим и подчиняет свою веру личным целям; если бы его вера была настоящей, он не питал бы недоверия к Его Святейшеству.
          XVIII. Ему открыли по секрету, что настоящий план людей, ведущих это дело, состоит в том, чтобы никогда его не решить; будучи убеждены, как они стараются уверить, в виновности архиепископа, они считают меньшим злом уморить его в тюрьме, чем видеть, как на Испанию падет позор иметь своим примасом объявленного еретиком.
          XIX. Далее защитник говорил в письме, что такие приемы являются крайне неправильными и наводят на мысль, будто виновники несправедливости растрачивают в свою пользу доходы архиепископства, как они и делают в действительности, причем никто не требует у них отчета, кроме того, подобный план равен осуждению, так как все поверят, что архиепископ безусловно должен быть еретиком, раз инквизиторы его не судят; что это "оскорбит честь Вашего Величества, потому что будут говорить, будто вы мягко обращаетесь с еретиками высокого положения, между тем как казните тех, звание которых не может вам импонировать".
          XX. "Наконец, - говорит Альпискуэта, - мы, защитники этой святой личности, считаем законными все пункты, которые он представил, и подписали их как таковые; лично я уверен, что он не только будет в Риме объявлен невинным, но и получит там больше почестей, чем кто-либо другой; это отличие прославит Ваше Величество, так как вся вселенная узнает, каково то лицо, которое вы столь возвеличили... Итак, я подвожу итог, христианнейший король, мой государь, и заканчиваю, говоря, что советующие и желающие, чтобы этот важный процесс разбирался в Испании, быть может, имеют много усердия, но не имеют правильного суждения; поэтому важно, чтобы Ваше Величество приняли достойное решение, отобрали это знаменитое дело из рук людей, увлеченных своими страстями, и передали его тому единственному, который должен его решить; докажите, что ваше правосудие взвешивает на одних и тех же весах великих и малых и таким образом действий внушает почтение недоброжелательству, старающемуся своими донесениями омрачить славу вашего имени, которую я молю Бога умножить навсегда на небе и на земле. Аминь".
          XXI. Мартин д'Альпискуэта, несомненно, был человеком очень ученым и говорил великие истины королю. Но он не знал характера государя, так как его письмо к папе от 15 апреля доказывает, что он стал так же несправедлив, как и судьи, и, может быть, даже больше. Будучи убежден, что Карранса действительно еретик, Филипп II возгордился собой, демонстрируя всему свету, что если он сумел вознаградить заслуги высшим саном в Испании, то он способен и карать преступление даже тех своих сановников, которых наиболее возвысил.
          XXII. Вследствие этого государь решил послать кого-нибудь в Рим, чтобы испросить у папы разрешение судить Каррансу в Испании. Для этого поручения он избрал дона Родриго де Кастро, члена совета инквизиции, которому он передал 24 ноября 1564 года инструкции, утвержденные на пленарном заседании совета, и другие, тайные, без даты, подписанные его собственной рукой, а также шифрованный алфавит для тайной переписки Кастро с королем; король отдал также приказ дону Гарсии Толедскому, начальнику испанских галер, обязывая его помочь Кастро переправить в Италию вверительные грамоты папе и письмо, относящееся к цели его путешествия. Он имел при себе также письма к кардиналам Пачеко, Борромео, Вители, Медичи, Мантуи, Альтана, Гонсаго, Морона, Св. Климента, Триента, Аосты, Св. Марии Арачели, Лесиса, Арагона и Амулио, а также к послу дону Луису де Рекесенси-Суньиге, великому командору Кастилии.
          XXIII. Предвидя события, к которым могло подать повод это путешествие, король передал своему посланнику письма к королю и королеве Франции, к коннетаблю этого королевства, к дону Франсиско д'Алаве, своему послу в Париже, к дону Гомесу Суаресу де Фигеросу, своему послу в Генуе, к герцогу д'Алкале, вице-королю Неаполя, к дону Габриэлю де Кауве, губернатору Милана, к великому герцогу Тосканскому [101] и к князю Марко Антонио Колонне [102].
          XXIV. Среди статей этих инструкций замечательна следующая: "Хотя следует надеяться, что Бог вразумит верховного первосвященника надлежащим образом, не должно пренебрегать средствами, предлагаемые нам миром для успеха в столь справедливом предприятии, в котором замешана честь короля и святого трибунала Испании. Поэтому надо постараться узнать связи лиц, могущих более всего повлиять На это дело, каково бы ни было их звание, и привлечь их на свою сторону всеми возможными средствами". Кто хорошо знает римскую курию, тот сумеет оценить смысл этих слов и поймет, как страстно желали помешать тому, чтобы документы процесса, начатого с таким произволом, были посланы в Рим.
          XXV. Дон Родриго де Кастро устроил так, что Пий IV согласился оставить в Испании документы процесса и самого Каррансу. В консистории, заседавшей 13 июля 1565 года, он назначил судей, которые должны были отправиться в это королевство. Это были: кардинал Буонкомпаньи (впоследствии ставший папой под именем Григория XIII) с титулом чрезвычайного легата, архиепископ города Россано (который был папою под именем Урбана VII) [103], аудитор Роты Альдобрандини (впоследствии кардинал) и генерал францисканского ордена (впоследствии ставший папой под именем Сикст V). Верховный первосвященник уведомил Филиппа об этих назначениях своим бреве от 21 августа.
          XXVI. Папские посланцы прибыли в Испанию в ноябре. Филипп II выехал навстречу легату к воротам Алкалы и оказал ему самый лестный прием, чтобы побудить его согласиться на предложение присоединить к судьям из Рима членов совета испанской инквизиции. Легат, достаточно знавший их, чтобы предвидеть неудобство этой меры, отказался.
          XXVII. По приказу короля для успеха этого дела были пущены в ход многочисленные и серьезные интриги, но все было безрезультатно. Между тем узнали, что папа умер в ночь с 8 на 9 декабря. Буонкомпаньи, желая присутствовать на конклаве, тотчас отправился на почтовых в Рим, никого не предупредив, даже короля; он оставил архиепископа и его процесс в том положении, в каком они были в 1562 году.
          XXVIII. 17 января 1566 года был избран св. Пий V. Кардинал Буонкомпаньи узнал об этом в дороге и остановился в Авиньоне [104]. Филипп послал чрезвычайного курьера к новому папе, чтобы просить его подтвердить распоряжения его предшественника. Он получил то, чего желал. Его Святейшество в то же время послал бреве кардиналу, чтобы он вернулся в Испанию. Кардинал отвечал ему, что до исполнения его приказаний он считает нужным иметь с ним частный разговор, и продолжал путь. По прибытии в Рим он дал отчет новому папе в том, что происходит в Испании, и доказал ему, что процесс Каррансы не может быть там проведен беспристрастно, хотя бы даже судьями, посланными из Рима. Пий V принял тогда два решения. Первое состояло в том, что архиепископ Толедский должен быть отправлен в Рим вместе с документами всего процесса. Вторым решением дом Фернандо Вальдес был отставлен от должности главного инквизитора. Последняя мера показалась ему необходимою на тот случай, если потребуется выслушать новых свидетелей в Испании.
          XXIX. Саласар де Мендоса утверждает, что Филипп II послушался немедленно. Но этот писатель не видел истории процесса. Он ошибается, говоря о немедленном подчинении; на самом деле известно, что с обеих сторон возникли споры, причем Пий V держался твердо, и Филипп II, несмотря на свою гордость, принужден был уступить после папской угрозы отлучения короля от Церкви интердиктом на все королевство. Документы процесса существуют; я ссылаюсь на эти документы.


          Статья шестая

    ОТЪЕЗД АРХИЕПИСКОПА В РИМ



          I. Король назначил на должность главного инквизитора дома Диего Эспиносу, члена государственного совета, председателя совета Кастилии, впоследствии кардинала, епископа Сигуэнсы. Верховный первосвященник 9 сентября того же года послал буллу, в которой говорил, что ввиду преклонного возраста Вальдеса он счел нужным дать ему помощником дома Диего Эспиносу. Этот помощник будет исполнять при жизни Вальдеса обязанности заместителя, с определенной оговоркой, что он будет управлять делами главной инквизиции лично, не отдавая в этом отчета Вальдесу. Для этого он давал Эспиносе те же полномочия, которыми пользовались Вальдес и его предшественники. Эти папские распоряжения были опубликованы, чтобы не опозорить Вальдеса. Но Его Святейшество сообщил Эспиносе свои тайные намерения в бреве от 1 октября, переданном ему епископом Фьезоле, на которого он должен был полагаться, как на него самого, во всем, что тот скажет ему. Бреве по существу говорило, что он должен старательно избегать разговоров с Вальдесом о процессе архиепископа.
          II. Возвращаясь к процессу Каррансы, надо сказать, что папа отправил в Испанию в качестве чрезвычайного нунция Пьетро Камайяни, епископа Асколи, с самым категорическим приказом не возвращаться в Рим без архиепископа и документов его процесса. 30 июля он адресовал ему бреве, которое заслуживало бы быть помещенным здесь, так как оно очень важно. Но оно слишком длинно, я чувствую необходимость сократить рассказ о деле, которое и обширно и сложно. В этом бреве сказано, что медлительность, проявленная в следствии по процессу Каррансы, равно как и его содержание в тюрьме являются предметом скандала не только в Европе, но и во всем христианском мире. Папа приказывает нунцию под угрозой отлучения и других кар, назначенных для ослушников, объявить, как только он прибудет в Мадрид, с угрозой теми же наказаниями, архиепископу Севильи, совету инквизиции и другим лицам, заинтересованным в процессе Каррансы, полную отмену полномочий, дарованных им по делу архиепископа, и приказ, под угрозой отлучения во всем его объеме, немедленно выпустить его на свободу, без промедления и протеста, не требуя от него никакой гарантии, и передать в руки нунция подлинные документы процесса целиком, чтобы он мог увезти их в Рим; подвергнуть тем же карам всех держателей бумаг, относящихся к этому делу, если они не поспешат их выдать; передать архиепископу, как только он будет на свободе, приказ отправиться лично в Рим, чтобы там продолжался и решался его процесс, с обязательством по адресу Каррансы назначить до отъезда администратора его епархии.
          III. Нунций прибыл в Мадрид. Вопреки строгости приказов и угроз из папских распоряжений ничего не вышло. Архиепископ не был выпущен на свободу. Король послал в Вальядолид отряд своей гвардии как бы для того, чтобы служить Каррансе эскортом до Картахены, откуда ему было назначено отплыть. Он был задержан в Вальядолиде, и здесь было проявлено столько медлительности в распоряжениях по отъезду архиепископа, что он мог быть в Риме только накануне праздника Тела Божия, 29 мая следующего года.
          IV. Что касается документов процесса, то достаточно сказать, что понадобились новые угрозы отлучением со стороны нунция, чтобы добиться их отправки; это задержало архиепископа в Картахене на целых четыре месяца. Воспользовались неведением комиссара и тайной, с которой велось дело, для того, чтобы передать только часть документов процесса. Остальную часть затребовали из Рима после того, как заметили, что отсутствует часть документов; вследствие этого произошла новая проволочка, продолжавшаяся не менее года. Все эти обстоятельства ясно показывали желание инквизиторов оттянуть решение дела до смерти архиепископа. Толедский капитул продемонстрировал самую мужественную преданность. Он назначил во время задержания своего главы двух человек для оказания ему всевозможных услуг, и поручил им не покидать его ни на одну минуту ни во время путешествия, ни во время пребывания в Риме.
          V. Наконец наш прелат вышел из тюрьмы 5 декабря 1566 года, после семи лет трех месяцев и двух недель заключения, проведенного в двух комнатах, откуда он не мог видеть ни поля, ни улицы и где ему можно было говорить только с двумя слугами и двумя защитниками. Я не говорю о судьях и чиновниках инквизиции, вид коих мог быть ему только неприятен.
          VI. Обвиняемому отказали в разрешении назначить администратора епархии, хотя приказ об этом определенно находился в папском бреве. Мотивом, выставленным для оправдания нарушения папского распоряжения, явилось следующее обстоятельство: Его Святейшество, приказывая это, не знал, что администратор уже был назначен королем и что Павел IV подтвердил это назначение.
          VII. Карранса путешествовал в носилках в сопровождении дома Диего Гонсалеса, вальядолидского инквизитора, и дома Лопе д'Авельянеды, который был назначен домом Гаспаром де Суньигой в 1561 году для его караула. Последняя предосторожность доказывает, что он не был свободен.
          VIII. Архиепископ прибыл в Картахену 31 декабря, и ему отвели помещение в крепости. С этого времени он находился на ответственности наместника провинции, вследствие чего Гонсалес и королевская гвардия вернулись в Вальядолид. Не дали бы подобного эскорта прелату, если бы инквизиторы верили в преподаваемое ими учение об отлучении, которым папа поражает строптивых, отказывающихся подчиниться приказам, выраженным в его буллах.
          IX. В воскресенье, 27 апреля 1567 года архиепископ Толедский отправился из Картахены на первой неаполитанской галере. Его поместили в люке, потому что кормовая каюта была занята герцогом Альбой, губернатором фландрских провинций.
          X. Кроме его слуг и главного стража Авельянеды, его сопровождали члены совета инквизиции; дом Диего де Симанкас, избранный епископом Сыодад-Родриго, и дом Антонио Пасос, который был назначен епископом Пати в Сицилии по прибытии в Рим; калаорский инквизитор дом Педро Фернандес де Теминьо, впоследствии епископ Авилы; дом Херонимо Рамирес, прокурор совета инквизиции, умерший в Риме; Севастиан де Ландета и Альфонсо де Кастельон, секретари вальядолидской инквизиции, а также другие чиновники, которые все путешествовали за счет прелата. С ним были также его защитники дон Мартин д'Альпискуэта и дон Альфонсо Дельгадо, каноник и инспектор школ толедской церкви, бывший потом епископом Асторги.
          XI. Когда галера прибыла в Геную, герцог Альба высадился, чтобы отправиться во Фландрию, а другие пассажиры для того, чтобы неделю отдохнуть. Архиепископ перешел в кормовую каюту 18 мая, в день Троицы. 25 мая прибыли в Чивитавеккью, где их ожидали испанский посол Рекесенс и Паоло Вислерсио, племянник папы и капитан его гвардии. Посол завладел особою архиепископа, согласно королевскому приказу, и передал его в Риме 29 мая в руки папы. Саласар де Мендоса утверждает, что это событие произошло 27 мая. Мы должны в этом случае более доверять Херонимо Лонгомарсинио, который был в Риме, где написал комментарии к письмам Джулио Поджиано.


          Глава XXXIV

    КОНЕЦ ПРОЦЕССА АРХИЕПИСКОПА ТОЛЕДО. СМЕРТЬ ПРЕЛАТА




          Статья первая

    ИНТРИГИ ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ НОВЫХ ОТСРОЧЕК



          I. Когда архиепископ Толедский прибыл в Рим, папа назначил ему местом заключения апартаменты, занимаемые верховными первосвященниками в замке Св. Ангела. Это помещение, более обширное, чем то, которое Карранса занимал в Испании, дало ему свободу движений, в которой он нуждался; теперь он мог наслаждаться видом Тибра и лугов, украшающих его берега. Его здоровье поправилось, и силы восстановились. Ему было позволено иметь прислуги на три человека больше, чем в Вальядолиде. Святой отец запретил говорить с ним о его деле. Пока процесс продолжался, ему не было разрешено ни причащение, ни служение обедни. В Испании он не имел свободы исповедоваться; в Риме ему даровали эту милость в юбилей, следовавший за его прибытием, и затем четыре раза в год.
          II. Пий V назначил шестнадцать юрисконсультов процесса, а именно: кардинала Ревиву, сицилианца, архиепископа Пизы [105], патриарха Константинопольского [106] и епископа Сабины; [107] кардинала Пачеко, испанца, первого архиепископа Бургоса, покровителя испанских церквей; кардинала Гамбайю, итальянца, епископа Витербо (все трое были главными инквизиторами); кардинала Кьезу, миланца, префекта папской сигнатуры [108] по делам правосудия; дома Гаспара де Сервантеса, испанца, архиепископа Таррагоны и впоследствии кардинала; дома Диего де Симанкаса, испанца, епископа Сьюдад-Родриго, а затем Бадахоса и Саморы, члена совета испанской инквизиции; дома Антонио Мориса де Пасоса, испанца, епископа Пати в Сицилии, затем епископа Авилы и Кордовы, председателя совета Кастилии; дома Родриго де Вадильо, испанца, епископа Чефалу, бывшего генерала бенедиктинского ордена, одного из квалификаторов процесса; дома Педро Фернандеса де Теминьо, члена совета испанской инквизиции и затем епископа Авилы; брата Томаса Манрике, испанца, доминиканца, гофмейстера апостолического дворца; Хуана Антонио Сарторио, архиепископа Санта-Северины, депутата испанской инквизиции, потом кардинала и председателя папского епитимийного суда; Феликса Перети, епископа Санта-Агата де Готи, затем кардинала и папы под именем Сикст V; Эвстаджо Лукателли, епископа Ареццо; доктора Артимо, аудитора по делам апостолической камеры, и Пьетро де Камайяно, епископа Фьезоле. Папа назначил обвинителями прокурора совета инквизиции, двух секретарей-итальянцев и двух приехавших из Испании. Он приказал перевести весь процесс на итальянский язык; на этот труд пошел остаток 1567 года и часть следующего.
          III. Толедские каноники представились папе и вручили ему письмо от 8 нюня, которое толедский капитул адресовал Его Святейшеству, умоляя верховного первосвященника принять во внимание заслуги архиепископа и его высокое положение, а также честь и утешение их церкви, которая в течение восьми лет была лишена своего пастыря. Он надеялся, что святой отец соблаговолит оказать прелату милость, совместимую с правосудием и религией. Пий V ответил 20 июля толедскому капитулу, что с удовольствием прочел его письмо, потому что оно обнаруживает благороднейшие чувства и трогательный интерес к участи прелата. Он обещает капитулу исполнить просьбу, в особенности приказать быстрый разбор процесса, как только будет окончен перевод документов. Он рекомендует ему умолять о помощи Святого Духа для счастливого конца этого дела. Вследствие этого, хотя капитул предварил путешествие своих депутатов девятидневкой торжественных месс и несколькими крестными ходами, он распорядился отслужить утроенное число обеден и совершить много благочестивых дел, чтобы вымолить милость Неба.
          IV. Когда было замечено, что произведения и рукописи Каррансы остались в Испании, Его Святейшество приказал своим бреве от 7 ноября выслать их тотчас в Рим. Почему эти бумаги не были посланы вместе с остальными документами процесса? Разве они не составляли его части? Разве не предвидели, что папа потребует их? Преступное желание продлить судопроизводство было настоящей причиной этого упущения и множества других беззаконий, на которые можно было жаловаться. Папская булла, приказывавшая отправку документов всего процесса целиком, была плохо исполнена, как видно из этого обстоятельства, которое не было последним, так как в Риме обнаружили, что недостает еще других бумаг, о которых упоминается в заметках и актах судопроизводства. Их потребовали; они были посланы в 1570 году, что породило новое промедление. Поверим ли мы, что подобное неповиновение папским приказаниям, даже под угрозой отлучения, не имело иной причины, кроме небрежности секретарей и других низших чиновников святого трибунала?
          V. Когда перевод документов был закончен и начались конференции юрисконсультов, прокурор потребовал, чтобы они происходили в присутствии папы. Эта просьба излишне затянула обсуждение дела, так как верховный первосвященник, у которого было много других дел, часто отсутствовал. Тот же прокурор отвел Томаса Манрике, гофмейстера апостолического дворца, сказав, что он доминиканец и друг Каррансы. Папа уважил отвод и назначил на место Манрике доктора Толедо, иезуита, проповедника Его Святейшества и затем кардинала, которого прокурор также счел нужным отвести по причине его родственных связей с домом Антонио Толедским, великим приором ордена св. Иоанна, другим другом архиепископа.
          VI. Дом Гомес Теллес Гирон, администратор епархии, умер в это время, и толедский капитул вторично написал папе 23 июля 1569 года, выражая крайнее желание видеть наконец решение процесса архиепископа. Его Святейшество ответил 19 августа с особой благосклонностью, излагая мотивы задержки, на которую жаловались, и оправдываясь некоторым образом своими многочисленными занятиями и сущностью этого дела, препятствующей ускорить его решение. "Однако, - прибавлял Пий V, - мы надеемся, что это дело будет скоро закончено. Оно уже достаточно продвинулось, чтобы уверить нас, что больше не будет промедлений в вынесении приговора, который должен его закончить, и мы поторопимся, как делали это до сих пор".
          VII. При просмотре документов обнаружили большой беспорядок, царивший в судопроизводстве. Открыли, что некоторые листы документов были изъяты и что этим намеревались скрыть истину. Пий V, убежденный, что ему нелегко и даже невозможно без больших затруднений изложить письменно свои мысли об этом предмете, послал в Испанию Хуана де Бедойю, агента совета инквизиции, с бреве от 11 февраля 1570 года, предназначенным для короля, в котором, не называя предмета поручения своего посланного, он говорил между прочим: "Мы поручили ему [Хуану де Бедойе] сделать от нашего имени Вашему Величеству некоторые сообщения, относящиеся к святому трибуналу инквизиции, о которых мы не сочли удобным писать вам. Мы просим во имя Господа Ваше Величество поверить рассказу Бедойи и выслушать его с обычной вашей благожелательностью и добротой. Мы уверены, что, Ваше Величество, чья любовь к нашему Искупителю хорошо известна, ничего не пощадит для быстрого и постоянного исполнения того, что имеет целью служение всемогущему Богу".
          VIII. Неизвестно, что говорил Бедойя королю. Но заверено процессом, что этот государь велел отыскать бумаги, относящиеся к процессу, и некоторые из них были вручены главным инквизитором королю для отсылки в Рим. Эти документы имели большое значение. Здесь были квалификации и показания, благоприятные архиепископу. Изъявшие их были настолько ослеплены страстью, что не обратили внимания на то, что они были упомянуты в других документах, уже отправленных. Вопреки категорическому требованию папы и Филиппа об отсылке всех бумаг, относящихся к Каррансе, в Испании удержали все рукописные тетради катехизиса, взятые у маркизы д'Альканисес и послужившие для квалификации этого труда, а также вторые и третьи экземпляры неизданных произведений, переданные братом Альфонсо де Кастро, доминиканцем, и доктором Астете, каноником Саморы. Это упущение на первый взгляд, по-видимому, не содержало никакого коварного плана, так как послали в Рим печатные экземпляры катехизиса и экземпляры других неизданных произведений, тетради, найденные у архиепископа, изъятые у маркизы д'Альканисеса, у брата Доминика де Рохаса, у брата Хуана де Вильягарсии, у брата Франсиско де Тордесильяса, у брата Луиса де ла Круса и в женских монастырях - Вифлеемском и св. Екатерины в Вальядолиде. Но позже признали, что эти бумаги были задержаны в Мадриде для того, чтобы воспользоваться ими при каком-либо другом случае, который действительно и представился, и чтобы породить мотивы новых отсрочек, если бы эти бумаги были затребованы папой.
          IX. В течение того же года в Мадрид прибыл кардинал Алессандрии, племянник Его Святейшества. Он приехал по делам лиги, образованной против Оттоманской империи, следствием чего явилась знаменитая победа, одержанная доном Хуаном Австрийским в заливе Лепанто. Нельзя сомневаться (хотя это мнение не основано ни на каком письменном документе), что кардиналу было поручено переговорить с королем о деле архиепископа Толедского. Процесс так подвинулся, что можно было бы его решить к выгоде Каррансы в том же году, если бы папа, который первый составил проект лиги против турок, не изменил своей линии в деле Каррансы.
          Папа исходил из того, что он может надеяться на величайшую помощь со стороны Филиппа II в деле создания лиги, и не считал себя связанным относительно этого государя соображениями, имевшими непосредственное отношение к процессу Каррансы.


          Статья вторая

    ОПРАВДАНИЕ АРХИЕПИСКОПА В СИЛУ НЕОПУБЛИКОВАННОГО ПРИГОВОРА



          I. Св. Пий V подготовил окончательный приговор, но он счел удобным не выносить его до тех пор, пока не узнает взглядов испанского короля, с которым он хотел ладить. В приговоре он объявил, что обвинение прокурора против архиепископа не доказано, и оправдал прелата. Что касается рассмотренных произведений, он приказал, во-первых, вернуть катехизис его автору для перевода его на латинский язык, для внесения всех необходимых исправлений и ля изъяснения в католическом смысле отмеченных цензурой тезисов. Во-вторых, приказал удержать запрещение этой книги главным инквизитором Испании, пока она не будет снабжена разъяснениями; запрещения Толкования соборного Послания св. Иоанна не отменять и не позволять печатать и опубликовывать рукописные труды Каррансы, пока автор не внесет необходимых изменений и не изъяснит их таким образом, чтобы пресечь опасность ложного толкования.
          II. Папа послал этот приговор испанскому королю через Алессандро Казали, своего камерария. Он считал, что государь с удовольствием увидит, что в существенном признали невиновность обвиняемого, и успокоится относительно его книг, узнав, какое средство применено для устранения опасности. Папа плохо знал характер Филиппа II; это и вызвало сделанный им ошибочный шаг. Этот государь убедил себя, что он и испанская инквизиция будут опозорены, если признают невиновность архиепископа. Он написал Его Святейшеству с намерением доказать, что невозможно, чтобы автор книг, содержащих такое большое количество лютеранских заблуждений, мог не быть еретиком. Поэтому он просил папу отсрочить приговор Каррансы до возвращения его камерария, которому он передаст для Его Святейшества важные документы, подтверждающие истину сказанного.
          III. Вследствие этого король велел составить опровержение апологии катехизиса Каррансы; апология эта, как известно, принадлежала докторам Альпискуэте и Дельгадо, защитникам Каррансы; кроме того, по повелению короля был опубликован труд доктора Бальваса, аббата в Алькала-де-Энаресе, озаглавленный Новая квалификация катехизиса Каррансы и веры его автора. В процессе имеются письма епископа Овиедо к этому аббату от 22 апреля и от 20 мая 1571 года, где идет речь об этом деле.
          IV. Филипп II послал эти два сочинения в 1572 году через Алессандро Казали. Когда последний прибыл в Рим, св. Пий V, его господин, уже умер, и Григорий XIII, его преемник, получил эти документы и велел приобщить их к процессу.
          V. Имеются указания, которые, по-видимому, дают право говорить, что смерть папы была не естественной, но вызванной агентами испанской инквизиции, желавшими противодействовать приговору по делу Каррансы. Я не доверяю догадкам, но существуют письма, содержащие рискованные предположения. Одно из них говорит: "Следует придавать мало важности смерти человека, который показывает такое расположение к монаху-доминиканцу, своему собрату, и компрометирует своими разговорами честь испанской инквизиции. Последняя много выиграла бы, если бы такой папа умер".


          Статья третья

    НОВЫЕ ИНТРИГИ



          I. В это время Филипп II поздравил нового папу с его вступлением на кафедру Св. Петра и воспользовался этим обстоятельством для просьбы о приостановке решения процесса архиепископа Толедского, пока папа не ознакомится с мнением четырех испанских богословов, которых он собирается послать к нему, чтобы дать новое освещение этому делу квалификацией некоторых неизданных сочинений Каррансы. Эти богословы были: дон Франсиско Санчес, профессор богословия в Саламанке; брат Диего де Чавес, духовник короля; брат Хуан Очоа и брат Хуан де ла Фуэнте, магистры богословия.
          II. Приехав в Рим, четыре богослова квалифицировали 14 января 1573 года Толкование на Послание к Галатам; 25 февраля - Толкование на Пророка Исайю; 5 марта - Толкование на соборное Послание св. Иоанна и 6 марта - Толкование на Послание к Филиппийцам. Они передали папе подлинник квалификаций и послали копии в совет испанской инквизиции, который велел их приобщить к процессу. Доктора Альпискуэта и Дельгадо говорили на суде в пользу своего клиента против этих цензур, но их авторы возразили, что не удовлетворены.
          III. Видя, какой оборот принимает дело, Филипп II сделал последнее усилие, а члены совета инквизиции привели в действие самые могущественные средства для получения отречения уважаемых богословов, высказавших мнение, благоприятное катехизису, до ареста его автора. Они употребили для этого террор и убеждение: террор заставлял богословов опасаться ареста в качестве заподозренных в исповедании заблуждений, которые они одобрили, а путь убеждения давал им благовидный предлог, для того чтобы переменить свое первое суждение о Каррансе и как бы открыть в его неизданных произведениях большее количество тезисов, которые можно понимать в лютеранском смысле.
          IV. Первым попавшим в ловушку был человек, действительно достойный уважения за свои познания, добродетели, происхождение и другие выдающиеся качества; преклонней возраст и страх очутиться в тюрьме святого трибунала извиняют его слабость, как и слабость достопочтенного Осии. 17 февраля 1574 года Альфонсо Дорига, секретарь совета инквизиции, вручил по приказу короля доктору Альфонсо Серрано, докладчику совета, пакет для дома Педро Герреро, архиепископа Гранады, содержавший следующие произведения:
          1) печатный катехизис Каррансы;
          2) рукописные тетради под э 1, 2, 3,4, 5,6 и 7;
          3) толкования, помеченные в моем каталоге в главе XXXII под э 4, 5,6, 7 и 12;
          4) девять проповедей, означенных у меня под э 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39 и 40.
          V. 30 марта архиепископ Гранады объявил ложными семьдесят пять тезисов того самого печатного катехизиса, в котором раньше он не нашел ни одного, заслуживающего богословской цензуры. Он прибавил, однако, что эти погрешности произошли от редактирования труда по-испански; если бы он был опубликован по-латыни, то, по его заявлению, следовало бы вычеркнуть, исправить или объяснить тридцать один тезис. Этот прелат говорил также, что находит двести девяносто две погрешности в рукописных тетрадях, а именно: сто одиннадцать в третьей, восемьдесят шесть в шестой, девяносто девять в седьмой и шестьдесят шесть в толкованиях и проповедях. Отсюда он и сделал заключение, что автора можно заподозрить в ереси.
          VI. Докладчик Серрано с торжеством вернулся в Мадрид, и из письма, адресованного советом королю 8 августа, видно, как он был доволен этим достижением. "Следует неотложно послать эту квалификацию в Рим, потому что активность, с которой ведут дело Каррансы, заставляет опасаться, что оно будет скоро решено; эта мера особенно важна, поскольку там придают большое значение мнению архиепископа Гранады".
          VII. Это письмо сопроводили кратким содержанием цензур, в котором говорилось, что Герреро осудил триста тридцать тезисов как ложные, в том числе семьдесят два как еретические. В этом подсчете заключается ошибка и коварство. Ошибка потому, что, подводя итог, мы находим четыреста тридцать три тезиса; коварство потому, что двести девяносто два тезиса рукописных тетрадей не должны браться в расчет, так как эти тетради только черновики печатного катехизиса, в котором найдено семьдесят два тезиса. Итак, был только сто тридцать один тезис, осужденный, но не как еретический. Я не могу не сделать этого замечания, потому что оно показывает ожесточение совета против Каррансы и упорное желание выставить его еретиком.
          VIII. Серрано отправился затем к дому Франсиско Бланке, епископу Малаги. Этот прелат 29 апреля взял назад свое мнение, высказанное в 1558 году, когда он был епископом Оренсе. Он осудил шестьдесят восемь тезисов катехизиса, хотя раньше хвалил эту книгу. Серрано тотчас уведомил об этом совет и известил его, что епископ квалифицировал Каррансу сильно заподозренным в ереси. В это время стало вакантным архиепископство Сант-Яго, и король назначил туда этого прелата.
          IX. Дом Франсиско Дельгадо, епископ Хаэна, одобривший в 1558 году катехизис, уступил соображениям, высказанным его коллегами; он оказался послушным воле короля. 8 июня 1574 года он осудил триста пятнадцать тезисов, говоря, как и другие, что это сделано из повиновения приказу короля, который велел передать ему неизданные произведения архиепископа через брата Франсиско д'Орантеса, провинциала францисканцев, и брата Хуана де ла Фуэнте, уже вернувшегося из Рима. Дом Франсиско Дельгадо вскоре получил архиепископство Сант-Яго по смерти Бланке, но не намного пережил его и не мог даже вступить в управление своей новой епархией.
          X. Брат Хуан де ла Фуэнте доложил королю извлечение из квалификаций, сделанных им и тремя его товарищами в Риме. Этот документ был подписан 12 мая братом Диего де Чавесом. В августе постарались получить подобные отречения и новые осуждения от доктора Фернандо де Бариоверо, каноника-учителя и профессора богословия в Толедо, а 11 сентября - от брата Мансио дель Корпуса, доминиканца, профессора в Алькале. Король не послал в Рим (вопреки настояниям совета инквизиции) квалификаций этих прелатов. Он счел более подходящим написать папе, будто он осведомлен, что архиепископы Гранады и Сант-Яго могут сделать важные разоблачения относительно Каррансы и что он надеется получить распоряжения Его Святейшества о том, как следует поступить при подобных обстоятельствах.
          XI. 7 августа того же года Григорий XIII издал бреве, которым поручал Дому Гаспару де Кироге главному инквизитору (потом он был кардиналом и преемником Каррансы на толедской кафедре), принять перед нотариусом и в присутствии свидетелей подкрепленные присягою показания архиепископов Гранады и Сант-Яго и послать их в Рим запечатанными. 17 октября святой отец велел послать подобное же бреве епископу Хаэна, канонику-учителю Толедо, и профессору Мансио. Главный инквизитор назначил для этой цели комиссаров, которым он вручил письменные инструкции. Комиссарам было предписано потребовать от них присягу говорить правду и хранить тайну; обязать их заявить, что мотив, по которому они одобрили катехизис в 1558 году и переменили мнение впоследствии, был основан на более серьезном и более глубоком изучении этого труда, а также на знакомстве с другими сочинениями автора; заставить их изложить в отдельном документе, как они судят теперь о произведениях и вере Каррансы, остерегаясь говорить, будто они делают это по приказу короля, как они сообщали в первый раз, но, наоборот, заявляя, что действуют в силу папского бреве.
          XII. Комиссары исполнили поручение в течение сентября, октября и ноября, и труд их был послан в Рим в декабре. Я замечу, что дом Франсиско Бланке, осудивший 29 апреля шестьдесят восемь тезисов катехизиса, 29 октября признал ложными двести семьдесят три тезиса, как в катехизисе, так и в других сочинениях, и шестьдесят три тезиса из этого числа назвал еретическими.
          XIII. Эта необычайная перемена взглядов пяти лиц, теперь утверждавших то, что ими раньше не признавалось, объяснялась в их заявлениях как продиктованная справедливостью, совестью, ревностью к католической вере и намерением угодить Богу. Именно эти чувства будто бы заставили богословов объявить, что они считают себя обязанными, чтобы быть верными закону Божию, обнаружить свои убеждения и тем обеспечить торжество истины и правосудия. Интрига не преминула произвести в Риме результат, горячо желаемый королем, членами совета и всеми агентами святого трибунала, в которых ненависть будила желание гибели архиепископа.


          Статья четвертая

    ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ПРИГОВОР И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ



          I. Показания пяти новых значительных свидетелей, приобщенные к процессу, переведенные на латинский язык, с осуждениями, рассматриваемыми как их составная часть, совершенно изменили процесс. Они доставили прокурору инквизиции, испанским юрисконсультам и некоторым подкупленным юрисконсультам Рима оружие тем более страшное, что имена Герреро, Бланке и Дельгадо пользовались бесконечным уважением со времени Тридентского собора и их показания были подкреплены довольно большим числом доводов, убеждающих, что мотивы для перемены их мнения были искренни и законны.
          II. Григорий XIII попал в западню, которой ему действительно трудно было избежать, так как интрига имела своим главою такого могущественного государя, как Филипп, а агентами - членов такой искусной и страшной корпорации, как испанская инквизиция. Григорий хорошо распознал в Мадриде пружины, приводимые в действие для гибели Кар-рансы, и уверил Пия V, что нельзя справедливо решить этот процесс, если бы даже это было поручено иностранным судьям. Но он был далек от мысли, что в Риме недоброжелательство против Каррансы проявится, быть может, еще более активно.
          III. Папа любил справедливость. Он думал, что поступает согласно ее требованиям, когда он приказал 14 апреля 1576 года, накануне Вербного воскресения, дому Бартоломео Каррансе, архиепископу Толедскому, отречься от всех ересей вообще и в частности от шестнадцати лютеранских тезисов, в которых его объявили заподозренным. В наказание за проступки, подавшие повод к этому приговору, ему было запрещено на пять лет отправление должности архиепископа; он был присужден к заключению на этот срок в доминиканском монастыре в городе Орвието в Тоскане, а пока в доминиканском монастыре Минервы в Риме, где на него наложили в виде духовной епитимьи некоторые благочестивые упражнения, между прочим посещение в один день семи церквей: Св. Петра, Св. Павла, Св. Иоанна Латеранского, Св. Креста в Иерусалиме, Св. Севастиана, Св. Марии Великой и Св. Лаврентия. Запрещение инквизиции чтения его катехизиса на испанском языке было удержано.
          IV. Лютеранские тезисы, от которых Карранса отрекся и в которых его объявили заподозренным, были следующие:
          1) Дела, совершенные без духа любви, какого бы свойства они ни были, суть грехи и оскорбляют Бога.
          2) Вера есть первое и главное средство обеспечить свое оправдание.
          3) Человек безусловно оправдан правосудием Иисуса Христа; этим правосудием Иисус Христос проявил заслуги для нас.
          4) Никто не получает правосудия Иисуса Христа, если он не верит твердо и положительно, что он получил его.
          5) Находящиеся в состоянии смертного греха не могут понять Священного Писания и рассуждать о предметах веры.
          6) Естественный разум противоречит вере в том, что имеет отношение к религии.
          7) Зародыш греха существует в крещеных с качеством греха.
          8) Истинная вера не существует более в грешнике, утратившем благодать через грех.
          9) Покаяние равно крещению и есть не что иное, как новая жизнь.
          10) Господь наш Иисус Христос искупил наши грехи так действенно и так полно, что от нас не требуется никакого искупления.
          11) Вера без дел достаточна для того, чтобы быть спасенным.
          12) Иисус Христос не был законодателем, и в его намерение не входило создание законов.
          13) Поступки и подвиги святых служат нам только примером, но святые никоим образом не могут нам помогать.
          14) Употребление святых икон и почитание мощей святых суть чисто человеческие обычаи.
          15) Теперешняя церковь не имеет ни озарения, ни авторитета в такой степени, в какой это было в первобытной церкви.
          16) Положение апостолов и монахов ничем не отличается от обыкновенного положения христиан.
          V. Из показаний девяноста шести свидетелей нельзя заключить, чтобы архиепископ Толедский когда-либо высказал какой-нибудь из этих шестнадцати тезисов. Однако все эти свидетели в судебном порядке, без посредства и даже без ведома подсудимого, были допрошены людьми, привыкшими заставлять свидетелей говорить больше, чем они хотят. Я не читал произведений, которые послужили материалом для процесса, но я знаю их квалификации. Из них не видно, чтобы Карранса утверждал хотя бы один из этих шестнадцати тезисов; но текст некоторых из них заставил цензоров поверить, что он исповедовал их и многие другие, так как его не обязали отрекаться ни от многих сотен тезисов, которые сочли нужным осудить, ни от семидесяти двух, квалифицированных еретическими. С другой стороны, нельзя утверждать, что он высказывал устно или выражал в письменной форме какой-либо из шестнадцати тезисов, которые были сочтены лютеранскими, и я без колебания говорю, что этот приговор не может заслуживать одобрения добросовестных людей.
          VI. Архиепископ выслушал свой приговор со смирением и был оправдан с предостережением (ad cautelam). Он служил обедню в четыре первых дня Страстной недели и в понедельник на Пасхе 23 апреля посетил все семь церквей. Он отказался от носилок, которые предложил ему папа, как публичное доказательство своего уважения и участия. На другой день он служил обедню в церкви Св. Иоанна Латеранского - в последний раз в своей жизни. Задержав мочу, он потом не мог уже ее выделить. Он умер 2 мая в три часа утра в семидесятидвухлетнем возрасте, проведя восемнадцать лет в полном заключении.
          VII. Узнав 30 апреля о серьезности положения архиепископа, папа послал ему полное отпущение грехов и освобождение от наложенной на него епитимьи. Святой отец действовал по своей доброй воле для утешения больного и, если возможно, для восстановления его здоровья. Это известие дало архиепископу большое удовлетворение, вследствие чего он принял спокойно и даже радостно три таинства - исповедь, причащение и соборование.
          VIII. Он составил завещание в присутствии одного из секретарей процесса и назначил душеприказчиками своего верного друга дома Антонио Толедского, великого приора ордена св. Иоанна и шталмейстера короля; докторов Мартина де Альпискуэта Наварро и Альфонсо Дельгадо, своих защитников, которые его никогда не покидали; дома Хуана де Навар-ра-и-Мендосу, регента и каноника Толедского собора (он был сыном графа Лодосы и происходил по мужской побочной линии от королей Наварры); брата Фернандо де Сан-Амбросио, его попечителя, который был предан ему со времени получения архиепископских булл, и брата Антонио д'Утрилью, являвшегося истинным образцом верности и преданности и добровольно разделявшего с архиепископом его восемнадцатилетнее пленение. Он не получил разрешения, в котором нуждаются епископы для составления завещания; но так как папы располагали тогда доходами с экономии, Григорий XIII одобрил и приказал исполнить все благочестивые распоряжения архиепископа.
          IX. 30 апреля, после того как прелат получил отпущение грехов, до молитвы перед принятием напутствия он сделал по-латыни, в присутствии трех секретарей его процесса, многих испанцев и нескольких итальянцев, следующее заявление, которое произнес медленно и отчетливо, чтобы могли слышать все:
          X. "Принимая во внимание, что я был заподозрен в приписанных мне заблуждениях, считаю своим долгом обнаружить свои убеждения на этот счет в том состоянии, в котором я нахожусь. С этим намерением я велел пригласить четырех секретарей моего процесса. Итак, я беру в свидетели небесный суд и в судьи владыку Господа, который пришел ко мне в принятом мною таинстве, ангелов, которые его сопровождают и которых я избрал постоянными заступниками моими перед ним. Я клянусь всемогущим Богом, последней минутой моей жизни, отчетом, который скоро я должен буду дать Богу, что в то время, когда я преподавал богословие в моем ордене, а потом писал, поучал и проповедовал в Испании, Германии, Италии и Англии, я всегда имел целью торжество веры в Господа нашего Иисуса Христа и борьбу с еретиками. Его божественное величие соблаговолило прийти мне на помощь в этом предприятии, так как я обратил в Англии действием его благодати многих еретиков в католическую веру, когда я прибыл в это королевство с королем, моим господином. Я велел с его согласия вырыть трупы величайших еретиков того времени и сжечь их для удостоверения могущества инквизиции. Католики, как и еретики, постоянно называли меня первым защитником веры. Я могу поистине удостоверить, что постоянно был одним из первых, работавших на благо святого дела, поступая по приказанию короля, нашего государя. Его Величество был свидетелем части моих поступков. Я любил его и действительно люблю еще теперь; ни один сын не имел и никогда не будет иметь к нему большей преданности, чем я.
          Я удостоверяю также, что в течение моей жизни мне никогда не приходилось излагать, проповедовать и поддерживать ересь или что-либо противоположное истинному верованию римской Церкви. Никогда я не впадал в заблуждение, в котором меня объявили заподозренным, придавая моим словам смысл, совершенно отличный от того, который я давал им сам. Я клянусь всем сказанным и самим Господом, которого беру в судьи, что -мне никогда не приходила в голову ни одна из вышеупомянутых мыслей и из тех, которые были показаны в возбужденном против меня процессе; что я никогда не имел ни малейшего сомнения ни в одном из пунктов вероучения; наоборот, учил, писал, наставлял и проповедовал святую веру с такой же твердостью, как исповедую ее теперь, в минуту моей смерти.
          Я не перестаю признавать справедливым вынесенный мне приговор, потому что он произнесен наместником Иисуса Христа. Я принял его и считаю законным, поскольку он вынесен человеком, соединяющим со званием наместника Иисуса Христа звание судьи, одаренного мудростью и истинным прямодушием. Я прощаю в минуту своей смерти, как я делал это всегда, все оскорбления, нанесенные мне, какого бы свойства они ни были. Я прощаю также тех, кто выступал против меня в моем процессе и принимал в нем хотя бы малейшее участие. Я никогда не питал зла против кого-либо из них; напротив, я поручил их Богу. Я делаю это искренно в настоящее время, любя их от всего сердца, и я обещаю, если попаду туда, куда надеюсь попасть волею и милосердием Господа, что ничего не потребую против них, но буду молить Бога за всех".
          XI. Гробница архиепископа была установлена 3 мая на солее церкви монастыря Минервы рядом с двумя кардиналами из фамилии Медичи, по бокам которых находились мраморные статуи пап Льва X и Климента VII из той же фамилии. Григорий XIII, объявивший его заподозренным в ереси, велел выгравировать на камне гробницы надпись противоположного содержания. Может быть, он приказал это сделать ввиду заявления Каррансы в час смерти.
          XII. Вот эта надпись:
          "Deo optimo maximo. Bartholomeo Carranza, Navarro, dominicano, archiepiscopo Toletano, Hispaniarum primata; viro genere, vita, Doctrina, Contione, atque eleemosinis claro; magnis muneribus a Carolo V imparetore et a Philipo II rege catholico sibi commissis egregie functo; animo in prosperis modesto et in adversis aequo. Obiit anno 1576 die secundo mail, Athanassio et Antonino sacro; aetatis suae 73".
          XIII. "[Слава] Богу милостивому и великому. Бартоломео Каррансе, родом из Наварры, доминиканцу, архиепископу Толедскому, примасу Испании; мужу, знаменитому происхождением, жизнью, учением, проповедью и милосердием; отлично исполнившему многие служения, порученные ему императором Карлом V и католическим королем Филиппом II; скромному в счастии и терпеливому в несчастии. Скончался в 1576 году, 2 мая, в день святых Афанасия и Антонина, в возрасте 73 лет".
          XIV. Если папа назвал Каррансу человеком, знаменитым своим учением и своей проповедью, невероятно, чтобы он считал его книги и проповеди полными ересей.
          XV. Папа уведомил толедский капитул о приговоре и о дне, когда он был вынесен; затем он сообщил о смерти архиепископа и поручил молиться Богу об упокоении его души. Сначала ему устроили торжественные похороны в Риме; несколько времени спустя еще торжественнее справили их в Толедо, где после него кафедру занимал дом Гаспар де Кирога, главный инквизитор, епископ Куэнсы, бывший потом кардиналом. Этот прелат (бывший каноником Толедского кафедрального собора) держал в своих руках синод и провинциальный собор.
          XVI. Он счел неудобным, чтобы портрет его предшественника не был помещен в зале заседаний рядом с портретами других архиепископов. Он велел расположить его рядом с портретом кардинала дома Хуана Мартинес Силисео. Это доказывает, что он не краснел при мысли, что когда-нибудь поместят его собственный портрет рядом с портретом дома Бартоломео.
          XVII. Было в обычае писать эпитафии всех архиепископов на двери храма. Капитул дал доказательство умеренности, удовлетворившись краткой надписью: "Prater Bartholomeus de Carranza et Miranda, ordinis predicatorum, archiepiscopus Toletanus obiit postridie Galendas maii anno MDLXXVI". Это значит: "Брат Бартоломео де Карранса-и-Миранда, из ордена проповедников архиепископ Толедский, умер на другой день майских календ 1576 года". Пример папы должен был бы, по-видимому, побудить его с большим почтением говорить о своем архиепископе, так как это неприятное упущение поражает взор среди похвальных эпитафий других архиепископов. Разве не прославляли Элипанда? Всем, однако, известно, что Элипанд был осужден как рядовой еретик и даже как учитель-еретик.
          XVIII. Вопреки несправедливой победе, одержанной святым трибуналом в процессе Каррансы, инквизиторы были недовольны, что он не был лишен сана архиепископа Толедского. Пятилетнее устранение от должности показалось им карой исключительно легкой. Они опасались даже, что папа освободит его от этого наказания, как он и сделал действительно через неделю после произнесения приговора.
          XIX. Их досада вылилась в письмах, находящихся среди документов мадридского процесса, писанных из Рима на первый, второй и третий день после приговора. Среди множества вещей, которые там встречаются и которые в настоящее время опозорили бы писавших их, замечателен совет, данный королю, не допускать ни под каким предлогом, чтобы Карранса вернулся в Испанию, в особенности не разрешать ему управлять епархией, даже по истечении пятилетнего срока наказания. Зависть и ожесточение заставляют их предполагать, что было бы скандалом и позором для толедской Церкви видеть в составе своих священнослужителей и в епархии человека, осужденного инквизицией; эти же чувства толкали их на заявление, что было бы лучше, если бы король уговорил папу убедить Каррансу выйти в отставку с сохранением пенсии для помещения затем на эту кафедру человека, более достойного ее занимать. Богу было угодно вскоре прервать смертью архиепископа депо, чреватое новыми интригами, так как я со скорбью видел, что противники архепископа, не желая прекращать преследования, готовили против него новое гонение.
          XX. Неужели нужно, чтобы усердие к религии, к вящей славе Божией и его Церкви всегда служило предлогом к отвратительным поступкам? "Сколько зол может [советовать] вызвать религия [Tantum religio potuit suadere malorum]!" - сказал поэт [109]. Этот злобный выкрик является клеветой, потому что религия не советует никому причинять зла. Но людская порочность толкает на злоупотребление самыми святыми и самыми непорочными вещами.


          Глава XXXV

    ПРОЦЕСС АНТОНИО ПЕРЕСА, МИНИСТРА И ПЕРВОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО СЕКРЕТАРЯ

    КОРОЛЯ ФИЛИППА II


          Статья первая

    СОБЫТИЯ, ПРЕДШЕСТВОВАВШИЕ ПРОЦЕССУ, ВОЗБУЖДЕННОМУ ИНКВИЗИЦИЕЙ ПРОТИВ

    АНТОНИО ПЕРЕСА

          I. Мы увидим другую знаменитую жертву инквизиции и дурного характера Филиппа II в лице его министра и первого государственного секретаря Антонио Переса. Несчастия этого испанца начались, когда Филипп умертвил Хуана Эсковедо, секретаря дона Хуана Австрийского. Перес успел ускользнуть из Мадрида, еще страдал от последствий пытки, и убежал в Арагон, где надеялся жить спокойно под покровительством политической конституции этого королевства, которая не давала монарху другого права в судах, кроме права иметь прокурора или уполномоченного обвинителя. Я не буду останавливаться на передаче всего, что Перес вытерпел в Мадриде в течение двенадцати лет, то есть с 1578 года, года смерти Эсковедо, до 18 апреля 1590 года, дня бегства самого Переса. Все эти подробности можно прочесть в труде, опубликованном этим министром под заглавием Реляции, в рассказе, который был помещен Антонио Вальядаресом де Сотомайором в Ученом еженедельнике ("Semanario erudito"), и в книге в восьмую долю листа, появившейся в 1788 году под заглавием Уголовный процесс Антонио Переса. В этом труде отсутствуют разъяснения. Некоторые из них я дал в Истории этого министра, которую, быть может, некогда опубликую и которая обрисует подробнее царствование Филиппа II и историю Генриха IV, короля Франции, и Елизаветы, королевы Англии. Здесь я ограничусь представлением обстоятельств процесса, возбужденного против него инквизицией, изложив некоторые события, происшедшие в Арагоне и послужившие ему причиной.
          II. Когда Антонио Перес удалился в Арагон, Филипп II издал приказ о его аресте. Его арестовали в Калатаюде. Перес протестовал против этой меры и потребовал привилегии манифестации. Он был переправлен в Сарагосу и заключен в тюрьму, которая называлась тюрьмой королевства или тюрьмой свободы. Заключенные в ней находились под непосредственным покровительством короля и зависели только от судьи, называемого верховным судьей (justiza mayor) Арагона. Тюрьму эту называли также тюрьмой фуэро, или конституционной, потому что политическая конституция того королевства обозначалось именем арагонского фуэро. Тюрьма эта называлась иногда тюрьмой манифестированных (manifestados). В нее принимали только тех, кто сам являлся туда или сам требовал ее, заявляя, что он ищет покровительства конституции, чтобы не быть заключенным в королевскую тюрьму, и подчиняется законам королевства, взывая к содействию его привилегий. Привилегия узника в обстоятельствах, схожих с положением Переса, состояла в том, что он не мог быть подвергнут пытке; он получал свободу, если давал обещание под присягою являться для ответа на обвинения; даже присужденный к смертной казни каким бы то ни было судьей и за какое бы то ни было преступление, он имел право апеллировать на это в суд верховного судьи Арагона {Верховный судья Арагона был независимым посредником между королем и его подданными, как судебное должностное лицо, для которого король являлся только тяжущейся стороной. Эта магистратура была установлена конституцией королевства Облеченный ею был уполномочен объявлять, по требованию какого-либо жителя, что король, его судьи или его магистраты злоупотребляют насилием и действуют противозаконно, нарушая конституцию и привилегии королевства В этом случае верховный судья мог защищать угнетенных вооруженной силой против короля и тем более против его агентов и приближенных.}, который рассматривал, не противоречит ли исполнение приговора какому-либо фуэро королевства. Этот род трибунала имел некоторое сходство с тем, что во Франции именуется кассационным судом.
          III. Филипп II после многочисленных настойчивых, но безуспешных попыток добиться у постоянной депутации королевства того, чтобы Перес был возвращен в Мадрид, велел послать в Арагон начатое дело и дал своему прокурору в Сарагосе необходимые полномочия для обвинения Переса в этом королевстве как виновного в представлении королю лживых донесений, на основании которых Его Величество счел нужным умертвить секретаря Хуана Эсковедо; Перес обвинялся также в фальсификации писем кабинета и в раскрытии тайн государственного совета. После множества инцидентов и выступлений Перес поставил короля перед необходимостью отказаться от преследования; публичный акт об этом, исходивший от королевской власти, имел место 18 августа. Государь думал этим путем избежать позора видеть Переса оправданным в окончательном приговоре.
          IV. Указ Филиппа II гласил, что, несмотря на отказ от иска, Его Величество оставляет за собою право воспользоваться возможностью и предъявить свои права в такой срок и таким образом, как он сочтет удобным; вследствие этого и с целью воспрепятствовать Антонио Пересу получить полную и совершенную свободу он велит начать против него перед управляющим королевской аудиенцией Арагона новый процесс в форме анкеты (розыска). Это старинное выражение арагонского языка; оно заимствовано из французского (enquete), который извлек его из латинского слова inquisitio (розыск). Этот термин в кодексе фуэросов уподобляется судебному решению, произносимому против лиц, занимавших магистратуру или другую общественную должность и ставших виновными в злоупотреблении властью, вероломстве и других преступлениях при исполнении обязанностей. В Кастилии это называется судом розыска (juicio de visita).
          V. Для начала нового обвинения поставили на вид, что фуэросы Арагона отменили привилегии домашней прислуги короля и представили Его Величеству абсолютную, свободную и неограниченную власть над личностями слуг для наказания погрешностей и преступлений по службе; Антонио Перес был личным служителем короля в должности государственного секретаря и существенно нарушил верность своему господину; что по этим соображениям король поручает управляющему королевским судом Арагона приступить к суду розыска и обращаться к Его Величеству по всем важным или затруднительным вопросам, которые возникнут в течение судопроизводства. Антонио Перес утверждал, что должность государственного секретаря - публичная, государственная должность, не имеющая ничего общего с обязанностями домашнего служителя короля; если даже предположить, что она включена в этот разряд, закон может относиться только к государственному секретарю Арагона, а он был государственным секретарем Кастилии, и только по делам этой части Испании, так как Его Величество в качестве короля Арагона имел секретарем дона Мигуэля Клементе, протонотария этого королевства; конституция говорит только о домашних слугах короля, арагонцах по происхождению, а это обозначение к нему не подходит, разве только к его семье и его предкам. Никто не может быть судим дважды двумя различными судами по одному и тому же делу, а он был уже судим в Мадриде в 1582 году путем розыска секретариатов и предпочел тогда безропотно покориться дурному обращению с ним, но не отвечать на обвинения, разглашая тайные письма короля, имевшиеся в его руках. Наконец, несмотря на захват многих полезных для его защиты бумаг, произведенный у его жены в 1585 году обманными средствами, у него есть еще достаточно документов для полного оправдания.
          VI. Действительно, Перес припрятал и сохранял в своем владении несколько записок короля, которых было достаточно для его оправдания, как те, которые он представил в процессе Хуана Эсковедо; он косвенным путем доставил копии этих записок дону Иньиго де Мендосе, маркизу д'Альменару (бывшему тогда комиссаром короля в Арагоне для поддержки прав своего господина в вопросе, обязан ли Его Величество избирать вице-короля Арагона из числа арагонцев); дому Андреа де Кабрере Бовадилье, архиепископу Сарагосы и брату графа де Чинчон (тогдашнего королевского фаворита) и другим лицам высокого ранга, которые были преданы Его Величеству.
          VII. Перес велел им передать, что, узнав, будто король болезненно относится к предъявлению в суде его писем (хотя Перес хотел избежать этого, написав самому королю и его духовнику прежде, чем дойти до этой крайности), он желает в настоящее время избавить государя от нежелательного представления других подлинных документов, где найдутся более щекотливые тайны о некоторых лицах; однако, если будут, несмотря на такое его намерение, продолжать преследовать его вопреки высказываемому им совету, он предъявит документы суду, потому что он более не в состоянии приносить бесплодные жертвы в ущерб своей жене и семерым детям.


          Статья вторая

    СУДОПРОИЗВОДСТВО ИНКВИЗИЦИИ ДО ДЕКРЕТА О ЗАКЛЮЧЕНИИ В ТЮРЬМУ



          I. Средство, которое употребил Перес, заставило прекратить розыск. Он воспользовался этим, чтобы потребовать освобождения на слово или на поруки, но получил отказ от регента. Перес сослался тогда на применение привилегий королевства против насилия перед судом верховного судьи, который обошелся с ним не более благосклонно.
          II. По-видимому, Перес составил тогда вместе со своим товарищем по путешествию и по несчастию Джованни Франческо Майорини план бегства и перехода в Беарн. Их план был раскрыт в ту минуту, когда они готовы были его осуществить, потому что они посвятили в это дело слишком большое число лиц. Они были выданы одним из доверенных людей, который оповестил регента королевского суда. Но Перес вел себя так ловко, что казалось, будто он не принимал в этом деятельного участия и не был согласен на бегство, так что все сводилось относительно его к простому подозрению.
          III. Информация свидетелей, заслушанных регентом, послужила предлогом к другому процессу Переса перед инквизицей; это обстоятельство было очень кстати для двора, потому что не было средств затягивать дольше суд розыска. 19 февраля 1591 года регент написал инквизитору Молине следующее письмо:
          IV. "В месте заключения Антонио Переса стало известно, что он и Джованни Франческо Майорини намеревались бежать из тюрьмы и отправиться в Беарн и в другие части Франции (где находятся еретики) с намерением сделать то, о чем вы можете узнать из свидетельских показаний, удостоверенные копии коих я вам посылаю. Так как здесь речь идет1 о деле, которое могло бы принести большой ущерб делу Бо-жию и делу короля, нашего государя, я счел долгом сообщить вам, чтобы вы и ваши коллеги познакомились с этим делом и приняли его в соображение. Регент Химинес".
          V. Улика, о которой говорится в этом письме, есть недатированное удостоверение, выданное секретарем Хуаном Монтаньесом, в котором были скопированы восьмая глава первых приложений и пятая глава вторых, выставленных королевским прокурором в качестве главного пункта обвинений против Антонио Переса, а также показания, полученные в их подкрепление от Хуана Луиса де Луны, Антонио де ла Альмуниа и Диего Бустаманте. В этих главах хотели доказать, "что Антонио Перес и Джованни Франческо Майорини думали убежать из тюрьмы, говоря, что они уедут в Беарн к Вандому {Генрих IV был известен в Испании под именем Вандом, с титулом герцога, со времени смерти его отца Антуана Бурбона; он не был признан королем Наварры и еще менее королем Франции} и его сестре {Маргарита Бурбон, которая потом была владетельной герцогиней Барской.} и в другие части королевства Франции, где они встретят много еретиков, врагов Его Величества; они надеялись найти у них хороший прием и самое благосклонное обращение, потому что Перес знает правительственные тайны, которые может им сообщить. Они присоединяли к этим речам другие предположения, не менее преступные и оскорбительные для короля, нашего государя, и собирались причинить ему всевозможное зло".
          VI. Свидетель Хуан Луис де Луна, арагонский дворянин, содержавшийся в тюрьме королевства, показал, что он слышал от Майорини, что он не сделал бы этого, если бы ему пришлось бежать одному; но что он не поколебался бы бежать, если бы был уверен, что отправится вместе с Пересом, потому что привез бы его к принцу Беарнскому {Генрих IV.}, и этот ловкий маневр доставил бы ему много денег.
          VII. Антонио де ла Алмуниа из Сарагосы, другой узник той же тюрьмы, показал, будто Майорини сказал в его присутствии, что он думает бежать и увести с собою Антонио Переса.
          VIII. Диего Бустаманте из Кихасы в Сантильянской Астурии (который, после того как восемнадцать лет состоял на службе у Антонио Переса, покинул его, потому что был подкуплен обещаниями и намеками маркиза д'Альменара) показал, что слышал от своего господина, что, "если его апелляция не будет принята, он переедет во Францию, чтобы просить у принцессы Беарнской {Маргарита Бурбон, управлявшая княжеством Беарн и королевством Нижняя Наварра во время отсутствия своего брата Генриха IV.} спокойного убежища, и поедет, куда пошлет его эта принцесса; он завязал сношения по этому поводу с Майорини, который занимает соседнюю камеру". Однажды Перес приказал свидетелю написать Майорини, чтобы он исполнил наконец свое обещание и показал ему, что следует делать, не надо ли позвать дьявола на помощь; но он признает, что эти слова его господина были только шуткой. Перес, беседуя однажды с другим слугой (Вильгельмом Стареем, голландцем, племянником командира голландского флота), сказал ему, что, "если бы он поехал во Францию, он послал бы его на родину с поручением к его дяде приготовить корабль для перевоза его в Голландию".
          IX. Возможно ли, что подобные показания явились достаточными для доноса в святой трибунал на Антонио Переса как на виновного в преступлении ереси? Мог ли бы я об этом подумать, если бы сам не видел свидетельствующих об этом документов? Ничего не забыли в этой интриге, чтобы объяснить задержание Переса такой причиной, которая сделала бы его арест законным. Регент Хименес де Арагуэс получал приказы маркиза д'Альменара, которому ежедневно сообщал все происходившее с узником. Маркиз посылал корреспонденцию графу де Чинчону, а тот сообщал ее королю. Они условились навсегда лишить свободы Антонио Переса и даже умертвить его, а если возможно, присудить его к смерти с видимостью правосудия.
          X. В этот план можно поверить, если мы припомним, что произошло в Мадриде, особенно после смертного приговора, вынесенного 1 июля 1590 года: бегство Переса в Арагон, указ об отправке документов его процесса в Сарагосу и, наконец, результат этих недостойных происков, так ярко обнаруживший его невиновность, что король счел себя обязанным отказаться от требования казни. Если ко всем этим обстоятельствам прибавить, что другое дело, а именно дело розыска, угрожало Пересу смертной казнью, я думаю, что самая суровая критика не поколеблется допустить, что обвинение в ереси было только политическим средством, придуманным четырьмя агентами короля, которые сумели использовать показания, доставленные им случаем. Правда, они не осмелились представить их как окончательные. Но они воображали, что, как только святой трибунал начнет процесс, появятся новые средства усилить обвинения и сделать положение Переса более критическим.
          XI. Инквизиторами Сарагосы были дом Альфонсо Молина де Медрано и дом Хуан Уртадо де Мендоса. Последний был кузеном маркиза д'Альменара. Другой инквизитор - человек безнравственный и интриган, стремившийся любым способом добиться епископства. Маркиз поэтому оказывая ему даже больше доверия, чем своему родственнику, который был менее образован, тем более что добрый характер делал его негодным для роли гонителя. Действительно, дом Хуан избегал, насколько было возможно, принимать какое-либо участие в этом деле и вскоре даже стал исполнять обязанности инквизитора в другом трибунале.
          XII. Молина получил от регента письмо и сопровождавшие его показания. Вместо того чтобы сообщить их трибуналу, он с первым курьером послал их главному инквизитору дому Гаспару де Кироге. Маркиз д'Альменара уведомил об этом графа де Чинчона, а тот - короля, который, посоветовавшись с кардиналом, приказал принять надлежащие меры для констатирования проступков, совершенных Пересом против религии, с целью подвергнуть его за это каре. Эти распоряжения монарха неизбежно должны были повлечь за собою гибель Антонио Переса. Таким образом, мы узнаем, что искать убежища против несправедливого преследования своего государя в иноземной стране, где живут еретики, есть настоящее преступление ереси. Как земля может носить на себе чудовища, которые изобрели эти принципы? Однако они живут безбоязненно и умирают без угрызений совести. 5 марта кардинал Кирога предписал сарагосскому трибуналу, чтобы инквизитор Молина один принимал показания свидетелей, а инквизиторы рассмотрели бы их без участия епархиального благочинного и юрисконсультов и послали их в Мадрид со своим мнением.
          XIII. 20 марта допрошено было десять свидетелей. Антонио Перес знал имя и звание некоторых из них, даже (согласно тому, как он передает в своих Реляциях) сущность их показаний.
          Однако он никогда не узнал главных обвинений, которые послужили основанием для его процесса. Диего Бустаманте, его слуга, и Хуан де Басанте, учитель латинского языка, которые часто видели его в тюрьме, привели тезисы, которые в целом ничего не доказывали против него; будучи изолированы, они представляли смысл, способный придать видимость справедливости намерению, принятому против Переса.
          XIV. Трибунал передал осведомление главному инквизитору, а тот - брату Диего де Чавес, духовнику короля, им же государь воспользовался в 1574 году для квалифицирования Каррансы еретиком и в 1585 году для захвата у жены Переса писем, которые Его Величество писал ему, когда тот был министром. Брат Диего де Чавес выбрал из этого документа четыре тезиса, приписанных Пересу, для их квалификации против автора, и один тезис Майорини с тем же намерением.
          XV. Тезис Майорини сводился к непристойным словам, которые итальянцы в раздражении имеют привычку произносить, намекая на детородные органы Бога, pota di Dio, род божбы, которая вырывалась у Майорини во время проигрыша, или pota di Madonna. Эти слова, вырвавшиеся у Майорини, были квалифицированы как еретическое богохульство, достаточное, чтоб мотивировать заключение подсудимого в тюрьму святого трибунала; таким образом, его процесс составлял одно целое с процессом Антонио Переса, против которого квалификатор Чавес установил следующую оценку.
          XVI. Первый тезис, извлеченный из показаний Диего де Бустаманте: "Некто говорил Пересу, чтобы он не отзывался дурно о доне Хуане Австрийском; Перес отвечал: "После того, как король упрекнул меня, извратив смысл написанных мною писем и нарушив тайну совета, справедливо и дозволительно мне оправдываться, никого не уважая и не щадя. Если бы Бог Отец захотел помешать этому, я бы ему отрезал нос за то, что он допустил, что король выказал себя таким непорядочным рыцарем по отношению ко мне". Квалификация: "Этот тезис богохулен, скандален, оскорбляет благочестивый слух и отзывается ересью вальденсов, которые предполагают наличие тела у Бога Отца". Ересь, о которой говорит квалификатор, находится в Священном Писании, которое, приспособляясь к нашей заурядной манере говорить, дает Богу руки, глаза, ноги и голову. Какое злоупотребление тайной судопроизводства!
          XVII. Второй тезис, извлеченный из показания Хуана де Басанте: "Антонио Перес, видя плохое положение своих дел, сказал однажды в горе, в печали и в гневе: "Может быть, я вскоре перестану верить в Бога. Можно сказать, что Бог спит во время хода моего процесса; если он не произведет чуда в мою пользу, я готов потерять веру". Квалификация: "Этот тезис скандален, оскорбляет благочестивый слух и подозрителен в смысле ереси, потому что он предполагает, что Бог может спать; этот тезис имеет внутреннюю связь с предыдущим, в котором говорится о Боге, как будто он имеет тело".
          XVIII. Третий тезис, взятый из второго показания Диего Бустаманте: "Однажды, когда, как это часто бывало, Перес мучился тревогой, в особенности если ему передавали, что страдают его жена и дети, он воскликнул, удрученный скорбью: "Что же это такое? Бог спит или все разговоры о нем не более как обман; значит, неправда, что существует Бог?"" Квалификация: "Первая часть этого тезиса подозрительна в смысле ереси в том, что она отрицает провидение Божие и его заботу о делах этого мира, а вторая и третья часть - еретические".
          XIX. Четвертый тезис извлечен также из второго показания Бустаманте: "Антонио Перес в раздражении от несправедливого, по его мнению, обращения с ним и от участия, которое принимали в его преследовании лица, которые, как он предполагал, должны были поступать иначе, но которые тем не менее пользовались уважением, внушаемым безупречным поведением, сказал однажды: "Я отрицаю лоно, питавшее меня. Разве это означает быть католиком? Если бы это было так, я не веровал бы больше в Бога"". Квалификация: "Первая часть скандальна, вторая - богохульна и оскорбляет благочестивый слух. Если ее соединить с другими, она подозрительна в смысле ереси как внушающая мысль, что существование Бога - обман".
          XX. Неправдоподобно, чтобы Перес не веровал в существование, духовность и провидение Бога. Ясно видно, что тезисы, в которых его укоряют, даже при предположении, что он их высказал, вырвались у него в тяжелую минуту от приступа скорби и отчаяния. Совет инквизиции в своих инструкциях и указах признает, что это возможно. Особенно важно отметить, что специальный закон его статута, статья пятая пятой севильской инструкции 17 июня 1500 года, определенно высказывается в этом отношении: "В отношении того, что инквизиторы приказывают иногда арестовывать за незначительные проступки, не заключающие ереси, когда дело касается только слов, которые являются скорее богохульством, чем ересью, и которые были произнесены от нетерпения или раздражения, мы приказываем, чтобы впредь никто не арестовывался по подобному мотиву". Я прибавлю к этому доводу, что налицо был недостаток в уликах, так как второй тезис был основан на одном только показании Басанте. Относительно трех других тезисов (которые шли от Бустаманте) отмечу третью статью четвертой толедской инструкции 1498 года, гласящую: "Мы приказываем также инквизиторам быть осторожными, когда возникает вопрос о чьем-либо аресте, и издавать постановление об аресте только после получения достаточных улик в преступлении ереси, вменяемом подсудимому".
          XXI. Но так как настоящее дело велось по интригам и намерениям двора, а религия была только предлогом, верховный совет, ознакомившись с квалификацией, постановил 21 мая перевести Антонио Переса и Джованни Франческо Майорини в секретную тюрьму инквизиции, где они должны содержаться под строгим надзором; кроме того было решено произвести это как можно быстрее, чтобы никто не мог ни узнать, ни даже заподозрить эту меру до приведения ее в исполнение. Намерения совета были исполнены, и главный инквизитор с такой поспешностью отправил декрет совета, что курьер проделал в два дня путь от Мадрида до Сарагосы, то есть пятьдесят испанских миль, равных французским девяноста лье [110].


          Статья третья

    МЯТЕЖИ В САРАГОСЕ И ОТЪЕЗД АНТОНИО ПЕРЕСА ВО ФРАНЦИЮ



          I. 24 мая инквизиторы выдали главному альгвасилу святого трибунала приказ об аресте двух обвиняемых. Привратник тюрьмы королевства сказал, что он не может их выдать без приказа верховного судьи Арагона или одного из его помощников. Когда инквизиторы узнали об этом, они написали в тот же день помощникам верховного судьи и приказали им под угрозой отлучения, штрафа в тысячу дукатов и многих других кар выдать через три часа обоих узников, причем фуэро манифестации не должно этому препятствовать, так как применение его не может иметь места в процессах по преступлению ереси; инквизиторы по этой причине должны его отменить или аннулировать, они фактически отменяют и аннулируют такое толкование фуэро, как препятствующее свободному отправлению службы святого трибунала. Секретарь представил это письмо верховному судье дону Хуану де ла Нуса на публичном заседании, в присутствии пяти судей, составлявших совет, и всех служащих трибунала. Верховный судья решил подчиниться требованию инквизиторов и отдал приказ о выдаче узников. Они были отвезены в инквизицию, каждый в отдельной карете. Впоследствии узнали, что курьер, привезший в Сарагосу приказ из Мадрида, передал также письма графа де Чинчона маркизу д'Альменару; последний имел тайный разговор с верховным судьей, чтобы убедить его не применять закона королевства в пользу обвиняемых, а два письма инквизиторов были написаны в ту же ночь, хотя и помечены 24-м числом, потому что они узнали от маркиза д'Альменары о том, что должно произойти.
          II. Антонио Перес, предвидевший беду, сообщил свои опасения графу Аранде и другим кавалерам, которые приняли твердое решение воспротивиться этой мере как нарушению драгоценнейшего права королевства. Если допустить, рассуждали они, один раз, чтобы во время спора о деле - которое довело человека до того, что он укрылся под гарантию манифестации, - подсудимый был взят для перевода в другую тюрьму по приказу власти, не зависящей от верховного судьи, то привилегия королевства станет иллюзорной и никто не станет взывать к ней.
          III. Перес рассказывает по этому поводу в своих печатных Реляциях, что граф д'Аранда, отец того, который жил в его время, боясь попасть в руки инквизиции, явился, как узник, в трибунал верховного судьи, призывая фуэро манифестации; ему назначили город Сарагоссу вместо тюрьмы; когда через некоторое время инквизиторы потребовали его явки в зал заседаний, он отказался повиноваться, ссылаясь на свой арест и говоря, что замок Альхаферия (где пребывала инквизиция) находится вне города. Немного раньше дон Бернарде де Кастро, выдающийся арагонский дворянин, был присужден к релаксации святым трибуналом; его друзья и родственники поставили его под охрану манифестации, когда уже светский суд захватил его для того, чтобы подвергнуть смертной казни. Этой меры было достаточно, чтобы приостановить исполнение приговора до тех пор, пока трибунал верховного судьи решит, не противоречит ли поведение инквизиторов привилегиям королевства. Осужденный был казнен только после того, как было объявлено, что их поведение не представляло никакого беззакония. В то же время депутация королевства жаловалась в Риме на злоупотребления цензурами, к которым прибегал святой трибунал в подобном деле против Антонио Гамира.
          IV. Этот испанец был в тюрьме манифестированных. Инквизиторы потребовали его выдачи. Но заместитель верховного судьи, который должен был разбирать еще не законченное дело, отказался, в согласии с другими членами трибунала, уступить требованию святого трибунала. Инквизиторы отлучили от Церкви заместителя. Постоянная депутация королевства, принявшая на себя защиту судьи как связанную с защитой своих привилегий, была подвергнута той же анафеме. Она обратилась к папе, который отказался выслушать ее посланников и велел ей обратиться к главному инквизитору. Между тем папа умер; а когда его преемник Григорий XIII вступил на престол первосвященника, депутаты возобновили свои настояния.
          В 1572 году верховный первосвященник послал главному инквизитору специальное бреве. Анафема, выпущенная два года тому назад против депутатов, не была снята. Так как заместитель главного судьи умер в этот промежуток, инквизиторы строго запретили дать ему церковное погребение. Депутаты велели забальзамировать его тело и сохранили его в этом состоянии, пока добивались в Риме исхода своего дела, которое уже стоило им более ста шестидесяти тысяч франков. Наконец они получили декларацию, которая разрешала им оказать покойному почесть христианского погребения. Эта церемония произошла в 1573 году с большой торжественностью, между тем как принципиальный вопрос оставался отложенным до генерального собрания кортесов, которое должно было происходить под председательством Филиппа II в городе Монсоне в 1585 году. Депутаты нации жаловались королю на злоупотребления инквизиции властью, случившиеся при них и происшедшие раньше, о которых они помнят. Было постановлено, что до истечения шести месяцев будут назначены арбитры со стороны инквизиции и депутации для прекращения разногласий; если инквизиторы не захотят войти таким путем в соглашение, депутаты обратятся к главному инквизитору; они пошлют ему изложение своих жалоб, и если он тоже откажется их удовлетворить, то они обратятся к самому папе. Дело на том и остановилось. Когда поднялся вопрос о посылке комиссаров в Рим, инквизиторы использовали все средства, чтобы провалить этот план.
          V. Антонио Перес сообщил обо всем этом графу д'Аранде и другим лицам, чтобы они позаботились о средствах воспрепятствовать нарушению прав, которое им угрожает. Дон Диего Фернандес де Эредиа, барон де Барволес (брат и предполагаемый наследник графа де ла Фуэнтеса, гранда Испании), который был тесно связан дружбой с этими людьми, показал впоследствии (в уголовном деле, которое привело его к эшафоту), что граф и Перес условились убить маркиза д'Альменара, потому что король и граф де Чинчон в случае убийства маркиза д'Альменара откажутся от плана посылать в Арагон вице-королем кастильца, который не преминет уничтожить одну за другой все наиболее важные привилегии королевства.
          VI. Когда Антонио Перес вышел из тюрьмы королевства для того, чтобы быть перевезенным в тюрьму святого трибунала, он поручил двум своим слугам уведомить об этом дона Диего Фернандеса де Эредиа и многих других дворян. При этом известии арагонцы возбудили население Сарагосы к мятежу криками: "Измена, измена! Да здравствуют привилегии! Смерть изменникам!" Меньше чем через час более тысячи вооруженных людей отправились к маркизу д'Альменару и были так свирепо настроены, что убили бы его совсем, если бы он не был отведен поспешно в королевскую тюрьму, где умер на четырнадцатый день вследствие нанесенных ему ран. Повстанцы угрожали также архиепископу, обещая лишить его жизни и поджечь его дом, если он не добьется от инквизиторов возвращения Переса и Майорини в тюрьму королевства. Тем же они угрожали вице-королю, епископу Теруэля. Собравшись в числе более трех тысяч, они стали поджигать замок Альхаферию (старинный дворец мавританских королей Сарагосы), крича, что следует бросить в огонь инквизиторов, если они не отдадут узников. В тот день произошло много значительных событий в городе, потому что дом Альфонсо Молина де Медрано упорно старался обуздать мятежников, несмотря на дважды возобновленные настояния архиепископа, епископа вице-короля, графов д'Аранды и де Мораты и некоторых других дворян из высшей знати Арагона. Однако, видя, наконец, что народное брожение и опасность быстро увеличиваются, он, по-видимому, уступил и объявил, что не позволит вернуть свободу узникам, но заменяет им тюрьму святого трибунала тюрьмою королевства и поручил епископу вице-королю и графу д'Аранде перевести их туда, что и было исполнено в тот же день, то есть 24 мая.
          VII. Инквизиторы уведомили обо всем этом верховный совет. Многие из их сторонников, опасавшиеся за свою жизнь в Сарагосе, прибыли в Мадрид. Они помогали маркизу д'Альменаре в его интригах и в усилиях к приведению в исполнение намерений короля вопреки фуэросам королевства. В их числе находились секретарь этого агента короля, его мажордом и его конюший, доставившие ему свидетелей против Переса и постаравшиеся подкупить его слуг, чтобы заставить их дать показания против него, как Перес доказал это впоследствии перед коррехидором Сарагосы.
          VIII. Инквизиторы, считая свое положение тем более критическим, что они не могли никого арестовать, написали несколько писем комиссарам святого трибунала Арагона. К некоторым письмам было приложено специальное извещение комиссии, поручение, переданное помощникам верховного судьи, а также декрет последнего для доказательства того, что они не врывались в тюрьму королевства, а удовлетворились принятием лиц, выданных им верховным судьей. Другие письма сопровождались буллою св. Пия V от 1 апреля 1569 года относительно противящихся отправлению службы святого трибунала и повелевали, чтобы те, кто навлек на себя церковные кары, добровольно явились с просьбой об отпущении и объявили себя виновными, а также сообщили о других лицах, которые находятся под угрозой того же отлучения. Они предполагали обнародовать указ, чтобы объявить отлученными поименно некоторых лиц, уже отмеченных в реестрах святого трибунала, как препятствовавших исполнению приказов, данных инквизиторами, но архиепископ отсоветовал это делать. Между тем в Мадриде выслушали как свидетелей лиц, прибывших из Сарагосы и известных своей преданностью делу короля. Из их показаний вытекало, что графы д'Аранда и де Мората, бароны де Барволес, де Бьескас де Пурой, де ла Лагуна и некоторые другие из числа местной знати с самого начала побуждали народ к мятежу и разжигали смуту, убеждая, что король посягает на фуэросы Арагона.
          IX. Постоянная депутация королевства, в круг обязанностей которой входила защита политической конституции, полагала, что ее могут обвинить, по крайнее мере, в пренебрежении своими обязанностями. Поэтому она попыталась заранее оправдаться, заявляя, что не представляет собою ни вооруженной организации, ни судебной власти, ее обязанности ограничиваются представительством нации и по этой причине она не имела возможности пресечь народный мятеж. Депутация сочла нужным объявить через комиссию юрисконсультов, что те, которые выдали инквизиторам содержавшихся в тюрьме королевства обвиняемых, нарушили ее привилегии. В самом деле, нашлись юрисконсульты, которые это утверждали: 1) потому что одно из прав манифестации для того, кто искал ее покровительства, состояло в избавлении его от пытки, тогда как, переходя под закон другой власти, он подвергался опасности быть подвергнутым пытке; 2) потому что другое право королевства даровало узникам свободу на основании их клятвенного ручательства, после ответа на обвинения, и эта привилегия была нарушена выдачей узников в руки постороннего судьи; 3) потому что третье право требовало, чтобы процессы были окончены без отсрочек, что было бы невозможно, если бы обвиняемые были переведены в тюрьму святого трибунала; кроме того нельзя гарантировать истину, если инквизиторы выдадут обвиняемых в руки светской власти.
          X. Однако тайные интриги инквизиторов, архиепископа, вице-короля и верховного судьи велись весьма искусно, и некоторые члены депутации заметили, что не хватит четырех адвокатов, чтобы заняться делом, в котором ставится вопрос о правах короля и святого трибунала. Это наблюдение привело к тому, что назначили девять других юрисконсультов, и было постановлено, что они могут принять решение большинством в три голоса. Они объявили, что инквизиторы превысили свои полномочия, заставив аннулировать манифестацию подсудимого, потому что нет власти на земле, которая имела бы право это сделать, кроме короля и депутатов, собравшихся в кортесы; если бы инквизиторы потребовали от верховного судьи, чтобы узники были выданы и действие привилегии манифестации было приостановлено, пока инквизиция будет вести и окончит этот процесс, то можно было бы предоставить узников в их распоряжение, потому что эта мера не представляет ничего противоречащего правам королевства. В изложении этого решения имеется только вторая часть консультации, потому что первая была поддержана лишь шестью голосами против семи. Эти дебаты, занимавшие депутацию и юрисконсультов много дней, расшевелили продажных придворных интриганов, которые и одержали верх. Другая партия, менее могущественная, но многочисленная и готовая на все, наводнила улицы и площади памфлетами, в которых раскрывались тайные уловки, изобличались планы их виновников и опасность, которой они подвергались. Антонио Перес написал депутации, представляя ей, что его дело является делом всех арагонцев. Некоторые из его друзей взяли на себя труд доказать, что приостановка не менее нарушает привилегию, чем аннулирование, так как узник может быть подвергнут пытке, лишен права сохранить свободу под клятвенным поручительством и подвергнуться несчастию нескончаемого процесса. Эти попытки остались безуспешны. Было тайно решено, что инквизиторы вторично потребуют выдачи узников; их требование не должно содержать ни приказов, ни угроз, но ограничиться одной целью - приостановить действие привилегии. Королю дали понять, что будет полезно, чтобы Его Величество написал герцогу де Вильяэрмосу, графам д'Аранде, де Морате и де Састаго, чтобы призвать их оказать вооруженную помощь вице-королю Арагона при посредстве их родственников и друзей и помочь установленным властям, если эта помощь будет необходима. Филипп II последовал этому совету, и письма, написанные им этим вельможам, были так любезны и льстивы, как будто он не знал об участии, которое графы д'Аранда и де Мората принимали в последних событиях.
          XI. Перес видел спасение только в бегстве. Он все устроил, чтобы вырваться из тюрьмы. Успех увенчал бы его усилия, если бы вероломный Хуан де Басанте, его лжедруг и сообщник, не выдал его за несколько часов до исполнения плана отцу Роману, иезуиту, который разрушил все, известив еще три других лица.
          XII. Выдачу Переса подготовили на 24 сентября. Она должна была произойти при участии инквизиции, вице-короля, архиепископа, депутации королевства, муниципалитета и двух губернаторов, гражданского и военного. Инквизиторы вызвали в Сарагосу множество чиновников инквизиции, взятых из соседних городов. Военный губернатор дом Рамон Сердан выставил три тысячи вооруженных солдат. Это мероприятие должно было произвести так, чтобы жители ничего об этом не знали. Но бароны де Барволес, де Пурой и де Бьескас и некоторые другие частные лица проведали об этом. В момент, когда узники готовы были выйти из тюрьмы в присутствии властей города, а улицы и площади, по которым они должны были следовать, были наполнены солдатами, яростная толпа мятежников прорвала ряды, убила множество людей, рассеяла остальных, устрашила и обратила в бегство власти и овладела тюрьмой королевства, откуда вывела Антонио Переса и Джо-ванни Франческо Майорини. Она с торжеством несла их по улицам с криками: "Да здравствует свобода! Да здравствуют привилегии Арагона!" Антонио Перес и Майорини были приняты в доме барона де Барволеса. Когда они немного отдохнули, их вывели из города. Отправившись разными дорогами, они заботились только о том, чтобы уехать подальше.
          XIII. Антонио Перес прибыл в Таусту, решив переправиться через Пиренеи Ронкальской долиной; однако, так как границы хорошо охранялись, он решил вернуться в Сарагосу. Он вошел в нее переодетым 2 октября и скрывался в доме барона де Бьескаса до 10 ноября. Тогда он решил, что для него опасно оставаться дольше в городе, потому что дон Альфонсо де Варгас приближался с армией для взятия города и наказания мятежников. Это событие передано во многих отдельных историях весьма неточно.
          XIV. О присутствии Переса в Сарагосе, хотя оно было тайным, начали, однако, подозревать вследствие нескольких писем из Мадрида, которые Басанте видел и о которых сообщил; о некоторых других он рассказал еще раньше. Инквизиторы произвели самый тщательный обыск у барона де Барволеса и в других домах. Дом Антонио Морехон, второй инквизитор, более ловкий, чем Молина {Дом Альфонсо Молина де Медрано был уже в Мадриде, где его вознаградили, дав ему должность в совете военных орденов. Его место в Сарагосе занял дом Педро де Самора.}, заподозрил, что барон де Бьескас знает убежище Переса, и понуждал открыть его, обещая хорошо обойтись с ним, если Перес явится добровольно. Перес несколько раз заявлял устно и письменно, что он не побоялся бы стать узником святого трибунала, если бы почти наверняка его не перевели в Мадрид, где его процесс перед инквизицией быстро закончится и он будет передан в распоряжение правительства, которое не преминет исполнить приговор 1 июля 1590 года, присудивший его к смертной казни, причем его даже не захотят выслушать. Попытка Морехона осталась безуспешной, и Перес 11 ноября отправился в Сальен в Пиренеях, на земли, находящиеся во владении барона Бьескаса.
          XV. 18 ноября он написал принцессе Беарнской Маргарите Бурбон, прося у нее убежища во владениях короля Генриха IV, ее брата, или, по крайней мере, позволения проехать через них, чтобы удалиться в какую-либо другую страну. Текст этого письма и другого, написанного им 9 декабря Генриху IV, в то время как он был в Париже, доказывает ошибку или обман Антонио Аньоса, его слуги, который рассказал в Мадриде, что Перес показывал ему три письма, писанные этим государем, чтобы убедить множеством обещаний присоединиться к нему. Если бы дело было так, он не писал бы в таких выражениях, в каких он это сделал, прося убежища. Письмо, написанное Пересом принцессе, было передано ей Хилем де Мессой, арагонским дворянином, старинным и верным другом Переса, который постоянно разделял его судьбу, приняв деятельное участие в его бегстве из Мадрида и Сарагосы. XVI. Маргарита приняла Переса в государстве своего брата 24 ноября, в то время как барон де Конкас дон Антонио де Бардахи и барон де ла Пинилья дон Родриго де Мур прибыли в Сальен с тремястами человек для его захвата. Они предложили инквизиторам выдать Переса, и те обещали им амнистию. Первый должен был судиться инквизицией как виновный в контрабанде лошадей через этот пункт границы, а второй должен был быть казнен за мятеж при попытке такого же рода. Инквизиторы, знавшие о прибытии Переса в Сальен, выдали новый приказ об аресте, подписав с Родриго де Муром вышеупомянутое соглашение.
          XVII. Принцесса Беарнская благородно ответила, что Перес и его свита будут хорошо приняты в государствах ее брата. Это побудило Переса направиться в По, куда он прибыл 26 ноября. Во время его пребывания в этом городе инквизитор Морехон снова обратился к барону де Бьескас-и-Сальену дону Мартину де ла Нуса, чтобы он убедил Антонио Переса отдать себя в руки инквизиции. Перес отвечал, что он готов это сделать, если ему обещают судить его в Сарагосе, а не посылать в Мадрид; что относительно первого пункта он просил бы, как предварительного акта справедливости, способного дать ему надежду на получение других, освобождения его жены и детей, которых лишили свободы, несмотря на их невиновность. Инквизиторы обратились тогда к Томасу Пересу де Руэде, дворянину Таусты, который содействовал первому бегству Антонио и по этой причине находился в тюрьме трибунала. Они поручили ему написать и убедить Переса, как полезно для самых дорогих ему интересов вступить в соглашение. Ответ Переса от 6 января 1592 года был такой же, какой он дал барону де Бьескасу.


          Статья четвертая

    ПРОДОЛЖЕНИЕ ПРОЦЕССА АНТОНИО ПЕРЕСА ДО АУТОДАФЕ



          I. Для удовлетворения желания принцессы Маргариты и любознательности жителей этой страны Перес составил два небольших произведения - первое под заглавием Исторический отрывок о происшествии в Сарагосе арагонской 24 сентября 1591 года, а другое под заглавием Краткий рассказ о приключениях Антонио Переса с начала его первого задержания до выезда из владений католического короля. Эти два сочинения были напечатаны в По в 1591 году без имени автора. Когда инквизиторы узнали о них, они подвергли их богословскому разбору и отыскали в них новые обвинения для процесса, потому что квалификаторы отметили несколько тезисов инквизиционной цензурой.
          П. Филипп II и инквизиторы предложили амнистировать приговоренных к смертной казни и обещали должности, деньги и почести всякому преступнику, который лишил бы Антонио Переса жизни или вернул бы его узником в Испанию. Я отсылаю читателя по всем подробностям этого пункта истории к труду, который Перес опубликовал через несколько лет под заглавием Реляции и в котором он принял имя Рафаэля Перегрино. Перес получил от короля Генриха IV разрешение отправиться в Лондон. Королева Елизавета и ее первый министр граф Лейстер [111] ласково приняли его. Затем он вернулся во Францию и устроился в Париже, где провел остаток своей жизни, постоянно тоскуя по жене и детям. Между тем 15 февраля 1592 года инквизиторы объявили Антонио Переса беглецом. Они велели вывесить указ на стене митрополичьей церкви Сарагосы и приказали ему явиться через месяц. Эта мера возмутительна по своей несправедливости, так как они хорошо знали, что Перес живет в стране, находившейся тогда в состоянии войны с Испанией, и что уставы святого трибунала дозволяли годичную отсрочку, смотря по расстоянию, которое должен преодолеть обвиняемый. Распоряжения указа были так противозаконны и так мало согласовались с практикой, бывшей в ходу до этого времени, что чтение этого документа будет предметом соблазна для всякого, кто захочет его разобрать.
          III. Показания свидетелей, допрошенных в Мадриде в 1591 году, после первого мятежа Сарагосы, и показания, полученные в этом городе после вступления в него королевских войск, особенно усилили обвинения против Антонио Переса, потому что его слуги Диего де Бустаманте и Антонио Аньос, его лжедруг Хуан де Басанте и несчастный барон де Барволес (который со многими другими лишился головы на эшафоте) обнаружили факты, которым не придали бы ни малейшего значения, если бы речь шла о других лицах и о других событиях. Но дело касалось Антонио Переса, и этого было вполне достаточно, чтобы квалифицировать их богословски дерзкими, подозрительными в отношении ереси или другими выражениями, заимствованными из инквизиционного кодекса. Этот акт датирован 9 апреля. Я не стану останавливаться на доказательстве его необоснованности Я передам только третий из квалифицированных тезисов. Он составлен в следующих выражениях: "Говоря о нашем короле Филиппе II и о Вандоме, Антонио Перес сказал, что король - тиран, а Вандом - великий монарх, потому что он превосходный государь и управляет страной к удовольствию всех; он радовался, когда слышал о его победах, и говорил, что нет ереси в том, чтобы с ним встретиться и говорить". Квалификация: "Обвиняемый показывает себя нечестивым относительно дел Божиих и святой католической веры, пособником ереси и сильно заподозренным в ереси, так как он живет теперь среди еретиков, которых хвалит, что доказывает, что он сам еретик".
          IV. Инквизиторы, весьма расположенные к введению в материал процесса Антонио Переса всего, что могло бы более или менее способствовать его гибели и этим содействовать планам двора, с преступным доверием приняли неясный слух, который сообщил им низкий льстец из числа их чиновников, будто бы Антонио Перес был потомком еврейской расы, потому что в местечке Ариса, соседнем с Монреалем, откуда происходила его семья, жил некто Хуан Перес, новохристианин, которого инквизиция сожгла как иудействующего еретика. Инквизиторы тотчас навели справки в реестрах святого трибунала; там нашли, что 13 ноября 1489 года некий Хуан Перес из Фарисы, пожив некоторое время в этом городе, а затем поселившись в Калатаюде, там был предан релаксации и сожжен как иудействующий еретик, сын и потомок евреев, и что Антонио Перес из Фарисы, священник и брат осужденного, умер иудействующим еретиком, согласно показаниям, полученным 7 июня и 17 августа 1488 года.
          V. 16 апреля 1592 года инквизиторы поручили Паскалю Гильберту, священнику, комиссару святого трибунала, удостовериться в кратчайший срок, существует ли какая-либо степень родства между Антонио Пересом и осужденными и не происходил ли Гонсало Перес, секретарь императора, отец Антонио Переса, от этого Хуана Переса. Комиссар обратился с этой целью к одному чиновнику инквизиции и к двум лицам из народа и написал, что выяснил, будто все лица, носящие фамилию "Перес", происходят из той же семьи, что и Антонио. Прокурор представил обвинительный акт 14 числа и потребовал назначения комиссии для выслушивания свидетелей.
          VI. Инквизиторы постановили произвести допрос 27 апреля. 5 мая комиссар передал трибуналу показания шести свидетелей, наиболее уважаемых в Монреале по своему происхождению, возрасту и достоинствам. К их числу принадлежали: дон Антонио Палафокс, шестидесяти с лишним лет от роду, брат барона де Ариса дона Франсиско (который был впоследствии первым маркизом де Ариса); Педро Перес дель Куэнде и Хулиано де Торрес - члены дворянского сословия. Они единодушно показали, что семья Гонсало и семья Антонио Переса из Фарисы разные. Комиссар прибавил, что он расспрашивал других свидетелей почтенного возраста, названных в его письме, между прочим двух сельских священников и одного городского, показания коих он не желал передавать, потому что они не отличаются от других. Некоторые из этих свидетелей восходили к предкам Гонсало Переса и говорили, что отец его был в свое время секретарем инквизиции Калаоры и что они знали Доминго Переса, дядю Гонсало.
          VII. Инквизиторы не удовлетворились результатом этого опроса. Они поручили комиссару собрать информацию не только в Монреале и Арисе, но и в соседних городах. Комиссар последовал указанным ему путем и допросил трех свидетелей. Один, восьмидесятилетний, отвечал, что он ничего по этому делу не знает. Он знал только, что вышеупомянутый Антонио Перес из Фарисы, иудействующий священник, имел дочь замужем за Доминго Обехой. Другой священник, комиссар святого трибунала, семидесяти пяти лет от роду, заявил, что он, кажется, слышал, будто Антонио Перес происходил из этой семьи. Третий свидетель, пятидесяти одного года, сказал, что отцом Гонсало Переса был Доминго Обеха, а матерью его сына - Мария Перес, дочь иудействующего священника. Комиссар отослал эту информацию 15 мая и написал, что использовал все возможности для получения показаний, но не мог добыть других.
          VIII. Это показание заслуживает мало доверия по причине явного несоответствия: Гонсало Перес, согласно ему, носит фамилию своей матери, дочери иудействующего священника и племянницы человека сожженного, вопреки общему правилу, по которому сын носит фамилию отца. Я уже не говорю о недостаточном возрасте свидетеля и о почти абсолютном молчании членов семей других городов, у которых безуспешно наводили справки о генеалогии Переса.
          IX. Прокурор инквизиции не мог этого не видеть. Но так как он зашел далеко вперед, то поручил новому выбранному им комиссару отправиться в Монреаль, найти там жителей, которые удостоверили бы своими показаниями, что происхождение Переса таково, как было ему желательно. Этот агент выслушал трех свидетелей 25 мая. Первый, родившийся в 1512 году, следовательно, имевший восемьдесят лет от роду, сказал, что он знал Хуана Переса из Фарисы, того самого, который был сожжен, и его брата Антонио Переса из Фарисы, священника. Но он умер в 1488 году, за двадцать четыре года до рождения свидетеля, а Хуан был сожжен в 1489 году, то есть за двадцать три года до этого времени. Надо ли было еще что-нибудь, чтобы отбросить показание о том, что священник Антонио оставил дочь, которая была замужем за Доминго Мартинесом Обехой, и от этого брака родился Гонсало Перес! Двое других свидетелей, семидесяти лет, сообщили об этом последнем обстоятельстве, хотя знали о нем только понаслышке. Ни один не подписал своего показания, и секретарь удостоверил, что они были безграмотны. Комиссар говорит в своем докладе о труде, с которым он отыскал лиц, могущих дать нужное показание, потому что мнение жителей противоречит тому, что они желают установить, и даже имеющимся трем свидетелям, надо было дать время припомнить и подумать над ответами.
          X. Все, что можно точно сказать о генеалогии Антонио Переса, это то, что он был внебрачным и единственным сыном Гонсало Переса и доньи Хуанны д'Эсковар и был узаконен рескриптом Карла V; его дедом с отцовской стороны был Бартоломее Перес, секретарь калаорской инквизиции, признанный дворянином в этой местности, а бабушкой была жена Бартоломее донья Луиса Перес дель Иерро, которая происходила из дворянской фамилии Сеговии; он был правнуком Хуана Переса, жителя местечка Монреаля, и его жены Марии Тирадо, без связей родства ни прямого, ни косвенного, ни непосредственного, ни отдаленного с семьей Хуана и Антонио Пересов из Фарисы, живших одно время в Фарисе, а затем в Калатаюде. Этот факт был вполне доказан вдовой и детьми министра, государственного секретаря Антонио Переса, как мы увидим дальше. Мне достаточно заметить: если бы инквизиторы хотели осведомиться об этом, они могли это сделать, начиная в первый же день, потребовав из Мадрида копию брачного контракта Антонио Переса с доньей Хуанной Куэльо, где сказано, что его отец родился в Сеговии. В этом городе, в Калаоре и даже в верховном совете они нашли бы его настоящую генеалогию. Но, не имея другой цели, кроме зла, они отказались научиться способу творить добро [112], по выражению пророка-царя, который будто именно их имел в виду.
          XI. Однако прокурор злоупотребил тайной в обвинении, которое выставил против Антонио Переса 6 июля, предполагая, что он происходит от евреев и иудеиствующих еретиков, с целью подкрепить подозрение в ереси, согласно системе и обычаю трибунала. Обвинение состояло из сорока трех статей, одна туманнее другой, единственно основанных на тезисах, произнесенных без размышления, в раздражении и в крайней скорби, не имеющих никакого отношения к догмату и даже не удостоверенных двумя свидетелями, которые были бы согласны относительно времени, места и обстоятельств. Я приведу некоторые.
          XII. "Седьмая статья мотивирована похвалою, которую Антонио Перес делал Вандому, и тем, что он сказал, что королева Англии, великий герцог Флоренции, Венецианская республика и даже папа Сикст V содействуют Генриху и желают, чтобы он был королем Франции, потому что он обладает качествами хорошего государя; эта политика разумна и все государи Италии поступили бы верно, если бы оказали ему помощь в этом предприятии, чтобы ослабить могущество Филиппа II и усилить могущество Генриха, который достоин быть монархом целого света. Перес своими разговорами старался воодушевить слушателей, чтоб, когда он покинет Испанию для отъезда в Беарн, они были готовы следовать за ним в эту страну и принять религию Вандома, который является протестантом".
          XIII. "Восемнадцатая статья основана на том, что Перес, видя, как святой трибунал намеревается наказать его в качестве еретика, сказал: "Если бы я присутствовал на первом собрании кортесов в Монсоне, то предложил бы уничтожение трибунала инквизиции, поскольку это - возмутительное беззаконие, что он наказывает как еретиков испанцев, переправляющих лошадей во Францию"; эти выражения достаточно указывают на помощь, которую Перес хотел оказать еретикам, и нельзя не порицать их, как преступные, согласно буллам святого престола, которые запрещают под угрозой отлучения от Церкви доставлять помощь врагам святой католической веры".
          XIV. Согласно восемнадцатой статье, Перес, раздраженный дурным обращением со стороны Филиппа II, по-видимому, хвастал, что закажет ковры и покрывала, где были бы изображены железные кольца и цепи, вышитые по углам, крепости и тюрьмы на каймах и пыточная кобыла посреди, с девизом: Блаженство в награду (gloriosa pro praernio); внизу другой девиз: Дешевое разочарование (barato desengano), a вверху: отличия за верность (decora pro fide). "Это не что иное, как оскорбительная сатира на короля, вопреки учению церкви, которая учит почитать и уважать государя".
          XV. Тридцатой статьей он обвинялся в желании в качестве еретика осквернить церкви и надругаться над иконами Девы Марии и святых, так как он говорил, что в случае бегства он пришлет сарагосской Мадонне Колонны (del Pilar) самую большую серебряную лампаду, какой там не видали, с надписью: "Узник по обету пожертвовал за избавление и подарит еще больше за освобождение жены и детей от варварского народа, от гнева неправедного короля и от власти судей ханаанского семени" ("Captivus pro euasione ex voto reddidit, majora redditurus pro uxoris natorumque liberatione de populo barbaro, iraque regis iniqui et de potentia judicum, semen, Ghanaan").
          XVI. Единственно серьезная и действительно отвратительная статья, если бы она была доказана (так как она основана только на показании Басанте), была тридцать вторая. Ему вменялось в преступление, что он жаловался на то, будто интриги маркиза д'Альменары и инквизитора Молины лишили его писца Антонио Аньоса, красивого пятнадцатилетнего мальчика, которого послали в Мадрид; он дал понять, что их взаимоотношения заставляли опасаться, как бы не успели его развратить и причинить ему большое зло, потому что этот подросток - сластолюбивый красавчик, способный вызывать чувственность (distillabat amores). Статья гласила также, что Хуан де Басанте, услыхав это, спросил его, состоял ли он в близких отношениях с мальчиком Аньосом; на это Перес ответил, что все ограничивалось некоторой вольностью в обращении, чем этот мальчик был доволен, и что педерастия была ходячей монетой при дворе, так как зловещая звезда итальянцев простирала свое дурное влияние на Испанию; он назвал несколько лиц, отмеченных как преданные этому пороку, и заявил, что, если бы Басанте был священником, он рассказал бы ему вещи, которые очень удивили бы его; он, Перес, не был ни содомитом, ни педерастом, но он без удивления видел, что много людей были ими, несмотря на множество прекрасных женщин, но ведь можно быть уверенным, что красивый мальчик не обманет, тогда как влюбленный в женщину обыкновенно воображает, что берет руку, а прикасается к свиному салу, думает поласкать лицо, а встречает маску. Прокурор выводил из этого разговора, что Перес были виновен в позорном преступлении и совершал его со многими лицами, в частности с Антонио Аньосом, который в ту пору умер, судя по тому, что сказано в процессе. Но этот пункт обвинения основан только на показании Хуана де Басанте, и достаточно подумать минуту об этом разговоре, чтобы видеть, что из него следует заключить противоположное тому, что прокурор хотел приписать обвиняемому.
          XVII. 14 августа прокурор потребовал, чтобы было произведено оглашение свидетельских показаний, а 16 августа квалификаторы снова собрались для оценки отмеченных тезисов вместе с теми, которые были напечатаны в По и копия которых находится в процессе. Они квалифицировали шестнадцать из них как дерзкие и ложные, некоторые, как богохульные и близкие к ереси; они вывели заключение, что Антонио Перес подозревается в самой сильной степени, и даже больше, как и по поводу печатных тезисов, также квалифицированных 9 апреля. Они все находятся в Реляциях Переса, где можно с ними ознакомиться и увидеть, показали ли судьи себя справедливыми, мне же противно останавливаться на доказательстве презрения, которого заслуживает эта оценка.
          XVIII. 18 августа прокурор потребовал, чтобы Антонио Перес был объявлен заочно осужденным, так как он не явился для ответа на обвинение, и дал заключение о произнесении окончательного приговора. Судьи сочли дело достаточно расследованным и 7 сентября, пригласив епархиального благочинного, разных советчиков богословов и юрисконсультов (среди них находился доносчик дон Урбан Хименес де Арагуэс, регент королевского суда), голосовали за казнь в изображении. 13 октября верховный совет утвердил это решение, и 20 октября судьи вынесли окончательный приговор. Перес был объявлен формальным еретиком, уличенным гугенотом, упорно нераскаивающимся, присужденным к релаксации живьем, как только можно будет его захватить; а пока он должен подвергнуться этой казни фигурально (в изображении), с санбенито и митрой. Его имущество было конфисковано, и приговор обрекал на позор его имя в детях и внуках по мужской линии, кроме других законных кар, вытекающих из приговора, который был приведен в исполнение в тот же день. На этом аутодафе появилось множество лиц, о которых я буду говорить в следующей главе. 13 ноября инквизиторы объявили, что преступление ереси, за которое Перес был присужден к конфискации имущества, было совершено в начале марта 1591 года; это показывает, что еретический смысл придали тому, что у него вырвалось в тюрьме среди его скорбей. Какая жестокость! Однако мы увидим еще худшие вещи.
          XIX. Изображение Антонио Переса носило следующую надпись: "Антонио Перес, секретарь короля нашего государя, родившийся в Монреале д'Ариса и пребывающий в Сарагосе; изобличенный еретик, беглец и рецидивист". Нельзя сомневаться, что последняя часть этой надписи лжива. Позднее это было признано другими инквизиторами, как я отмечу дальше. Она доказывает, что автор реляции мадридского процесса, опубликованной Вальядаресом, был фанатик, невежда и низкий льстец. Родина Переса не была указана более точно: он происходил из Монреаля, но родился в Мадриде.


          Статья пятая

    СМЕРТЬ АНТОНИО ПЕРЕСА И РЕАБИЛИТАЦИЯ ЕГО ПАМЯТИ



          I. Перес был в Англии, когда был присужден к смертной казни. Здесь открыли заговор испанцев против его жизни. Та же попытка была возобновлена в Париже доном Родриго де Муром, бароном де ла Пинильей, о котором я говорил в начале этой главы. Он показал, что был послан для его убийства доном Хуаном Идиакесом, министром Филиппа II.
          II. Смерть этого государя и вызванные ею перемены в планах правительства внушили Пересу надежду уладить дела в Мадриде. Но несчастие быть преследуемым инквизицией сделало все его попытки безуспешными. Это преследование явилось препятствием, которое он не мог преодолеть, чтобы получить амнистию от Филиппа III; без сопротивления инквизиторов Филипп III, несомненно, даровал бы Пересу амнистию. Касательно всего, что относится к этой части истории Переса, отсылаю читателя к его Реляциям и к его печатным письмам.
          III. Когда Генрих IV, его покровитель, умер в 1610 году, Пересу шел семьдесят первый год. Это обстоятельство усилило его желание вернуться в Испанию, увидать свою жену, конечно, достойную быть помещенной иезуитом Лемуаном в его Галлерее знаменитых женщин, и своих детей - Гонсало, Антонио, Рафаэля, Элеонору, Марию и Луису. Его старшая Дочь Грегория уже умерла, расточив заботы нежной матери своим братьям и сестрам, которые были моложе ее.
          IV. Перес хорошо знал в Париже брата Франсиско де Сосу, генерала францисканского ордена, тогда бывшего епископом Канарских островов и членом совета инквизиции. Он говорил несколько раз, что Перес может надеяться на примирение с Церковью, если добровольно отдастся в руки инквизиторов. Перес отвечал, что он охотно сделал бы это, что он этого даже желал бы; но его отвращает от этого намерения справедливое опасение быть арестованным по приказу правительства, после того как с него будет снято обвинение инквизицией; за этой бедой неизбежно последует его смерть, так как он был приговорен к смертной казни. Coca пытался убедить его, что он избежит этой опасности, если добудет охранную грамоту от главного инквизитора и верховного совета, в которой будет обещано, что он может отправиться куда угодно, когда его процесс будет закончен инквизицией. Coca тогда мало знал инквизицию, членом которой стал впоследствии.
          V. Антонио снова написал епископу Сосе относительно столь важного для него предложения. 29 июля 1611 года епископ Канарских островов ответил ему, и его письмо склонило Переса сообщить ему 22 сентября, что он готов предстать перед инквизицией Сарагосы или Барселоны, если ему пришлют охранную грамоту. В то же время он послал своей жене прошение для представления в верховный совет, в котором он возобновлял свое обещание и просил той же гарантии. Жена представила его в совет 24 ноября. Она присовокупила докладную записку от своего имени, чтобы вызвать интерес судей в пользу своего мужа. Все усилия остались безуспешны, и Перес умер 3 ноября того же года в Париже; он дал несколько доказательств своей верности католицизму, которыми сумели воспользоваться его дети для оправдания его памяти и получения отмены приговора, осудившего его в Сарагосе в 1592 году. Подробности этой реабилитации никем не даны, и я считаю себя обязанным привести их в своем труде как существенную часть истории этого знаменитого человека и его семьи.
          VI. 21 февраля 1612 года шестеро детей Антонио Переса доложили совету инквизиции, что их отец тихо почил, прожив настоящим католиком в Париже; он постоянно выражал желание предстать перед инквизицией для ответа на обвинения, предъявленные прокурором против его правоверия, хотя он никогда не заблуждался в вере; его дети имеют право быть выслушанными относительно этого обстоятельства жизни их отца, потому что оно имеет значение для их чести и репутации; но они дошли до крайней нищеты вследствие конфискации имущества, так что им нельзя отправиться в Сарагосу, поэтому они просят перенести дело в Мадрид и допустить их к оправданию его памяти. Совет постановил выдать копию этой просьбы прокурору, и тот не успел еще ответить, как дети Переса представили 10 апреля второе ходатайство, говоря, что для придания большего веса предшествовавшему прошению они доставляют различные документы, присланные из Парижа, достоверность коих они готовы доказать присягой и другими законными средствами. VII. В числе этих документов находятся:
          1) Удостоверение богословского факультета Сорбонны, подписанное его секретарем 6 сентября 1603 года, которое свидетельствует чистоту учения Переса относительно католической религии.
          2) Папское бреве от 26 июня 1607 года, которым Его Святейшество, в уважение просьбы Антонио Переса, условно освобождает его от всех церковных наказаний, которые он мог навлечь на себя во время сношений с еретиками, хотя постоянно был католиком.
          3) Завещание Переса, составленное в Париже 29 октября
          1611 года, доказывающее, что он - католик, в котором он просит погребения в церкви монастыря целестинцев [113] служения обеден об упокоении его души.
          4) Информация, полученная в Париже в начале февраля
          1612 года перед аудитором апостолического нунция, по просьбе Хиля де Месы, испанца, придворного кавалера короля Франции, его камергера, соотечественника, друга, родственника и душеприказчика Антонио Переса. Из нее видно, что викарий его приходской церкви св. Павла, два священника и три других свидетеля (из которых один был Мануэль Донлопе, сарагосский дворянин, замешанный в процессе вместе с Хилем де Месой) показали, что Перес с давнего времени вел в Париже жизнь не только католическую, но крайне назидательную, и принимал часто таинства исповеди и причащения в приходской церкви св. Павла и в церквах целестинского и доминиканского монастырей; за три года до смерти, когда слабость ног не позволяла ему выходить в Церковь, он с разрешения папы велел построить молельню в своем доме на улице де-ла-Сризе, чтобы слушать обедню и принимать таинства; во время своей предсмертной болезни он исповедался и получил отпущение грехов от брата Андре Гарена, доминиканца, одного из свидетелей, который не покидал его дома последние дни его жизни, преподал напутствие с разрешения приходского священника, присутствовал при соборовании, утешал при смерти и убежден, что он почил мирно с мыслью о Господе, вследствие его благочестия и набожности. Три других свидетеля добавляют, что слышали от него неоднократно о его желании уехать в Испанию, чтобы доказать чистоту своей веры, что в своей предсмертной болезни он был сильно огорчен тем, что не мог исполнить намерения уничтожить "клеймо позора, тяготеющее на его жене и детях"; но это несчастие не помешало ему умереть настоящим католиком, каким он был всегда. Мануэль Донлопе прибавил, что неоднократно слышал, что он удивляется, как протестанты, так хорошо осведомленные в Священном Писании, защищают и проповедуют заблуждения, потому что слово Божие само изобличает их неправоту; это заставляло его думать, что проповедники не верят собственным словам. Свидетель вспоминал также, что во время многократных бесед с покойным по разным делам он передал, что слышал от многих лиц, будто он, Антонио Перес, должен был получить пенсию в двенадцать тысяч ливров, которую Генрих IV хотел ему дать вследствие его преклонного возраста, недугов и неимения средств к существованию. На это Перес ответил, что не жалеет о неисполнении данного ему обещания; наоборот, если бы подобное предложение было ему сделано вновь, он ответил бы на него вторичным отказом, чтобы доказать, что он не обманывал, говоря столько раз о верности испанскому королю, своему государю; он надеется, что подобное поведение поможет получить его милость, прибавляя, что среди своих бедствий он имел, по крайней мере, утешение видеть, как знаменитый коннетабль Кастилии дон Бальдассар де Суньига, посол Испании во Франции, и Анджело Бадуарио, нунций Венеции, не забыли, как он держал себя с ними в этом деликатном деле; скрестив руки, он поручал себя всемогущему Богу и милости своего государя.
          VIII. 5) Подлинные письма преосвященнейшего Роберто, епископа и папского нунция в Париже, от 6 февраля 1612 года, в которых он говорит, что хорошо знал Переса, дал ему разрешение на постройку молельни в его доме, которой, как он уверен, Перес пользовался до своей предсмертной болезни; он был свидетелем чувств благочестия, набожности и привязанности к католической религии, с которыми он умер; неоднократно слышал, как он несчастлив из-за того, что не получил охранной грамоты католического короля для безопасного возвращения в Испанию и явки в святой трибунал, постоянного предмета его желаний, для доказательства своей невиновности в деле религии.
          IX. Прокурор верховного совета ответил 9 июля 1612 года отрицательно и утверждал, что Антонио Перес был действительно еретик-гугенот и упорствовал в этом до самой смерти; этот факт совместим с тем, что содержится в представленной информации, поскольку ересь есть заблуждение разума. Наконец, он говорил столько нелепостей, что для дискредитации совета было достаточно скопировать и опубликовать то, что сказал его прокурор. Совет постановил передать документы в стол докладчика. Этот декрет вызвал отрицательную реакцию, потому что докладчик не желал пустить в ход эти документы, считая, несомненно, ниже своего достоинства заниматься участью шести сирот и вдовы. 27 сентября Хуанна Коэльо посетила главного инквизитора, который обязал ее доставить выписку из документов. Донья Хуанна поспешила повиноваться, и главный инквизитор отдал перевести завещание Антонио Переса на испанский язык Томасу Грасиану Дантиско, сыну секретаря Диего Грасиана и первому секретарю-переводчику.
          X. 3 ноября докладчик еще ничего не сделал, и дон Гонсало Перес представил подлинную декларацию, которую его отец продиктовал и подписал 3 ноября 1611 года, незадолго до своей смерти. Она была написана рукою Хиля де Месы и составлена в следующих выражениях: "Декларация, сделанная мною, Антонио Пересом, в час моей смерти. Не будучи в состоянии держать перо, я просил Хиля де Месу написать ее своей рукой, согласно форме и содержанию, которое я ему продиктую.
          XI. В положении, в котором я нахожусь, готовый отдать отчет Богу в своей жизни, я заявляю и клянусь, что жил и умираю христианином и верным католиком, в чем беру Бога в свидетели. Я уверяю моего короля и природного государя, все короны и королевства, которыми он владеет, что я не переставал быть его верным слугою и подданным, как может засвидетельствовать сеньор коннетабль Кастилии вместе со своим племянником доном Бальдассаром де Суньигой, которые это неоднократно от меня слышали в наших продолжительных разговорах и знали о моем согласии отправиться, куда мой государь пожелает меня послать, чтобы там жить и умереть его верным и лояльным подданным. Наконец, с помощью того же Хиля де Месы и другого доверенного лица я писал в верховный совет инквизиции и преосвященнейшему кардиналу Толедскому, главному инквизитору, преосвященному епископу Канарских островов, члену совета главной инквизиции, предлагая предстать перед святым трибуналом для оправдания от взведенного на меня обвинения и прося у них охранной грамоты, с обещанием уехать, куда мне будет приказано, в чем я ссылаюсь на свидетельство вышеупомянутого епископа. Так как все это правда, я заявляю, что умираю в этом королевстве лишь потому, что ничего не мог добиться, а также вследствие пассивного положения, до которого меня довели мои болезни; я уверяю, что не лгу, и умоляю моего короля и природного государя соблаговолить припомнить, в его великой милости и королевской благости, услуги, которые мой отец оказал его отцу и деду, и прошу, чтобы моя жена и мои дети, сироты и обездоленные, получили какое-либо смягчение несчастий и чтобы эти жалкие и несчастные дети не лишились благоволения и милости, которую они заслуживают, как верные и лояльные подданные, потому что их отец уехал умирать в чужую страну; я советую своим детям жить и умереть верными подданными. Я не могу больше говорить и подписываю эту декларацию собственной рукою и своим именем, в Париже, 3 ноября тысяча шестьсот одиннадцатого года. Антонио Перес".
          XII. 3 декабря 1612 года совет приказал сличить подписи всех документов, представленных семьей Антонио Переса. Для этой цели пригласили несколько человек, которые были в переписке с ним и сберегли его письма. Они были сравнены с почерком последних бумаг, посланных Пересом. В числе этих свидетелей отметим дома Франсиско Сосу, епископа Канарских островов, члена верховного совета; Алессандро Торелли, парижского банкира, уроженца Лукки в Тоскане, который был одним из шести свидетелей информации, полученной аудитором апостолического нунция в Париже, а тогда находился случайно в Мадриде. Епископ Coca много распространялся насчет католичества Переса, его желания предстать перед святым трибуналом, препятствий, помешавших исполнению его плана, и средств, которые он хотел предпринять для обеспечения своей защиты. Прокурор 7 января 1613 года ответил на все сказанное в пользу Переса, еще противясь пересмотру процесса. Однако совет постановил пересмотреть дело, если это постановление получит одобрение короля. Справка была представлена Его Величеству 22 января, и Филипп III написал свое согласие на полях доклада совета, который известил об этом сарагосский трибунал, уведомив дона Гонсало Переса, что он может отправиться в этот город и начать там дело по реабилитации.
          XIII. 15 февраля дети Антонио Переса снабдили одного из братьев, дона Гонсало доверенностью на защиту памяти их отца. Дон Гонсало прибыл в Сарагоссу и 24 февраля передал свои полномочия Антонио Латасе, который представил их через два дня в трибунал с плохо написанной докладной запиской, так как он не упоминал в ней ни об обращении к совету, ни о принятом им решении, а просил аудиенции во имя милости, не выставляя других доводов, кроме сострадания, которое должна внушать участь его клиентов, - как будто этот способ защиты детей Антонио Переса мог произвести впечатление на душу инквизиторов. Инквизиторы решили, однако, заняться этим новым ходатайством и воздать справедливость по заслугам. Дон Гонсало Перес представил 12 марта новый доклад, в котором ввиду нищеты, до которой дошла его семья, жаловался на промедление, проявленное при пересмотре процесса его отца. 12 мая инквизиторы постановили передать ему копию обвинения прокурора против покойного, чтобы назначить адвоката, который, как и он, обязался бы присягой хранить тайну судопроизводства.
          XIV. 12 мая дон Гонсало подал представление, что его адвокат не может отвечать на обвинение, если ему не сообщат улик, на которых основаны обвинения против его отца. Ему выдали извлечение, известное под именем оглашения свидетельских показаний, для пользования в течение двадцати дней, снова налагая на него обязательство хранить тайну. Адвокат (один из означенных поименно святым трибуналом) доказал, что он не менее черств, чем другие слуги этого трибунала. Бедность дона Гонсало тормозила его действия, и он не обрел в себе силы защищать его, согласуясь с чувством чести и гуманности. Дон Гонсало принужден был подать жадобу трибуналу, чтобы отменить поручение, данное его адвокату, и получить новое. 9 ноября он просил сообщить ему содержание полученных из Франции бумаг, полезных для защиты его отца. Инквизиторы, вместо того чтобы уважить его просьбу, удовлетворились тем, что разрешили защитнику ознакомиться с ними в трибунале.
          XV. 14 ноября защитник представил, наконец, прошение, известное на языке трибунала под именем защитительной записки. Она состояла из 1) ста двадцати одной статьи, с обозначением на полях свидетелей, которых следовало расспросить относительно их показаний, согласно формуляру святого трибунала; 2) списков, или реестров, с которыми следовало справиться для установления их свидетельств, и 3) архива, где можно было их разыскать. В заключительных выводах адвокат просил трибунал соблаговолить объявить не имеющим силы приговор 20 октября 1592 года или, по крайней мере, кассировать его как основанный на ложных данных.
          XVI. В подкрепление своего прошения адвокат семьи Переса представил четыре документа, с которыми я должен познакомить читателя, потому что ни один автор их не цитировал, ибо, по-видимому, ни один не знал об их существовании.
          XVII. Первый - диплом, подписанный Карлом V, королем Испании, в Болонье 26 февраля 1533 года, в котором государь приводит многочисленные доказательства преданности и верности, обнаруженных Гонсало Пересом, отцом Антонио, и оказанных им важных услуг, за которые назначает его кавалером ордена золотой шпоры [114] и дарует навсегда звание дворянина и кавалера всем его потомкам.
          XVIII. Второй документ - это еще один диплом того же государя, данный в Вальядолиде 14 апреля 1542 года. Карл V говорит в нем, что осведомлен, будто Гонсало Перес, его государственный секретарь, уроженец Сеговии, имеет внебрачного сына, рожденного от одной девицы, совершеннолетней, как он; принимая во внимание его заслуги, государь дарит его детям все права законных наследников и делает их правоспособными к получению почестей, наследованию и пользованию другими гражданскими преимуществами.
          XIX. Третий документ - это исполнительный указ, выданный трибуналом верховного судьи Арагона 7 мая 1544 года в силу приговора по процессу, вчиненному к постоянной депутации королевства, из которого явствует, что Гонсало Перес, государственный секретарь Карла V, урожденный и законный сын Бартоломее Переса, уроженца Монреаля в Арагоне, секретаря секвестров святого трибунала инквизиции в Калаоре, и доньи Луисы Мартинес дель Иерро, его законной жены, уроженки Сеговии; что Гонсало должен считаться арагонцем и, следовательно, имеющим возможность пользоваться всеми правами королевства; хотя он родился в Сеговии, городе в Кастилии, но это обстоятельство должно быть сочтено случайным, так как его мать временно оказалась в этом городе, когда родила его, а отец покинул Монреаль только по делам королевской службы.
          XX. Четвертый документ был информацией, произведенной в Калаоре 7 февраля и в последующие дни этого месяца 1567 года перед светским королевским судом по прошению Елизаветы Перес, родом из Сеговии, и Антонио Переса, ее племянника, государственного секретаря Филиппа II, относительно их дворянского звания и чистоты их крови. Из информации вытекает, между прочим, что Бартоломео Перес, секретарь инквизиции, отец Елизаветы (Изабеллы) и ее брата Гонсало и дед ее племянника Антонио, предъявил в Калаоре доказательства, что его семья благородного происхождения, что он был признан как дворянин и кавалер и имел право присутствовать на собраниях городского дворянства. Один из свидетелей прибавил еще, что Доминго Перес, уроженец и житель Монреаля, брат Бартоломее, отправился в Калаору и поссорился со своим братом из-за дворянского титула, который каждый из них хотел удержать для себя.
          XXI. Этот документ совпадает с тем, что показали многие свидетели, выслушанные по требованию прокурора, когда он взялся доказать, что Перес происходит от еврейских предков. Они заявили, что знали Доминго Переса, дядю Гонсало; последний, проезжая через Монреаль, чтобы отправиться в Монсон на собрание кортесов вместе с императором, остановился не у него, а в доме другого родственника, которого они называли Доминго Тирадо. Действительно, он был дядей его отца Бартоломее Переса, через Марию Тирадо, мать последнего. Наконец, было доказано в результате следствия, что упрек в еврейском происхождении Переса был лишь клеветой.
          XXII. Инквизиторы обещали в своем декрете сделать для вдовы и детей Антонио Переса все зависящее от трибунала, что будет отвечать справедливости. Но они не выполняли своего обещания с 14 февраля (дня их последнего решения) до 25 октября, когда первый свидетель был выслушан в Сарагосе. Пусть сравнят эту медленность с поспешностью, приложенной к декретированию в Мадриде 21 мая 1591 года мер об аресте и заключении Переса в тюрьму святого трибунала, которые были исполнены на другой день на расстоянии в пятьдесят миль. Дон Гонсало протестовал 10 марта, 28 апреля, 9 июня, 29 августа, 17, 24 и 27 сентября, 1 и 21 октября против такого медленного движения правосудия. Но судьи, тираны и бесчувственные люди, равнодушно взирали на слезы нищеты и жалобы оскорбленной чести. Своим плохо скрываемым презрением к Гонсало, которого они видели в бедности, принуждали его отказаться от розыска бумаг и от расспросов свидетелей, чьи показания требовались, потому что их считали важными. Все так и шло, и инквизиторы не принимали во внимание ни одной из многочисленных докладных записок, представленных доном Гонсало. Они должны были радоваться успеху интриги, так как увидали, что дон Гонсало отказывается от своих претензий и удовлетворяется показаниями свидетелей, которых можно отыскать в Сарагосе, только бы скорее довели его процесс до рассмотрения и вынесли окончательный приговор о реабилитации, чтобы он мог вернуться в Мадрид, где его несчастная мать лежала больною и боялась умереть, как ее муж, оставив детей под бременем заклеймившего их приговора.
          XXIII. Первоначальные уставы инквизиции повелевали, чтобы инквизиция заботилась о содержании детей мужского пола и о браке дочерей, присужденных к релаксации. Но инквизиторы не обращали никакого внимания на это распоряжение, потому что их гордость была бы сильно задета разговорами о том, что трибунал ошибся. Их пристрастность была так очевидна, что 12 апреля прокурор имел жестокость обвинить Гонсало в том, что он носит одежду из тонкой материи, что, по его словам, было запрещено ему как жертве приговора, осуждавшего его отца на позор. Этот варвар не подумал даже о том, что законодатель инквизиции не мыслил наказание так широко и что закон был составлен для преступника, а не для его детей.
          XXIV. Наконец, было решено выслушать свидетелей в Сарагосе и других городах ее округа. Результат этой меры укрепил уже полученные доказательства, что Антонио Перес не был незаконным сыном дона Гонсало и не происходил из еврейской расы; в остальном он был вполне оправдан документами, предъявленными его детьми, а адвокат с помощью извлечения из оглашенных свидетельских показаний и обвинений прокурора показал, что шесть или восемь статей, расследование коих принадлежало святому трибуналу, были основаны на показании лишь одного человека; если бы даже они были верны, это говорило бы лишь об отчаянии, свойственном удрученным душам, а не о продуманных и своевольных убеждениях. Но что можно было бы сказать, если бы можно было видеть процесс в подлинных материалах и читать документы, пропущенные в этом извлечении, потому что они были слишком благоприятны для подсудимого?
          XXV. Казалось согласным с законом, чтобы прокурор, увидав результаты протоколов, согласился на отмену первого приговора. Однако, когда дело было достаточно исследовано, он сказал 11 февраля 1615 года, что, узнав, будто судьи готовы пригласить юрисконсультов и вынести окончательный приговор, потребовал отсрочки его, потому что предполагает написать речь, опирающуюся на юридические доказательства, и сообщить ее юрисконсультам. В самом деле, 14 марта он представил ее. Но этот документ доказал только невежество общественного обвинителя, его лживую логику и злоупотребление разрозненными тезисами и даже именами регистраторов святого трибунала, которые были другого мнения, чем он. Так как судьи разделяли его мнение, они голосовали 16 марта против ходатайства детей Переса. Я с изумлением читаю, что судьи были единодушны в своем решении, поскольку встречаю среди юрисконсультов знаменитого доктора дона Хосе де Сесе, регента королевской аудиенции Арагона, человека действительно ученого, которого впоследствии инквизиция преследовала за труды. Правда, этот юрисконсульт был мало знаком с сущностью процессов по делу ереси.
          XXVI. Инквизиторы ничем не пренебрегли, чтобы убедить верховный совет, что они внимали только голосу правосудия в вынесенном приговоре. Но этот трибунал состоял тогда из людей, не похожих на судей 1592 года и способных видеть лучше, чем инквизиторы Арагона, что политические причины, заставлявшие преследовать Антонио Переса, более не существуют. Верховный совет кассировал приговор 7 апреля и заявил следующее: "Ввиду новых документов, полученных в процессе, отменяется приговор, осуждавший Антонио Переса, и все в нем содержащееся и выраженное; его память объявляется оправданной, его детей и их потомство восстановленными в праве пользования служебными местами и почетными должностями, так что обвинительный акт прокурора и его последствия не нанесут никакого ущерба чистоте их крови и чести происхождения". 10 апреля 1615 года совет представил свой декрет на санкцию короля, доказывая, что считает его справедливым при том условии, если он согласуется с тем, что Его Величество повелит как более надлежащее. Филипп III написал своей рукой на полях этого документа: "Исполнить, что содержится в этом декрете, так как сказано, что он согласуется со справедливостью".
          XXVII. 2 мая верховный совет отослал сарагосским инквизиторам процесс с принятой резолюцией, приказав ознакомиться с ним для приговора, который они должны вынести в присутствии производивших тайное следствие, ознакомить с ним стороны и выдать акт тому, кто его потребует. Этот приказ совета не понравился сарагосским инквизиторам, которые, верные своим принципам, оттянули его исполнение до 6 июня. Дон Гонсало Перес потребовал акт декрета верховного совета докладной запиской, в которой он изложил, что намерен воспользоваться им, чтобы опубликовать и сделать известными невинность его отца и справедливость, возданную его памяти. Этот документ был ему вручен, и он велел его напечатать, чтобы раздать экземпляры. Инквизиторы донесли на этот поступок верховному совету, который велел отобрать все экземпляры, бывшие в руках Гонсало и у типографа, и поручил инквизиторам сделать ему выговор за то, что он действовал без разрешения святого трибунала; трибунал, однако, предписал, чтобы этот выговор был дан только устно. 9 июля послали за Гонсало, чтобы привести его в зал заседаний трибунала инквизиции, но он 1 июля уехал в Мадрид. Экземпляры, найденные у типографа, были отобраны, и ему было запрещено печатать что-либо относительно дел святого трибунала без разрешения инквизиторов.
          XXVIII. 16 мая 1616 года дон Гонсало взял подлинные документы, которыми пользовался в трибунале, оставив там копию каждого документа, заверенную двумя секретарями. Вероятно, потомки Антонио были обязаны доказать (неизвестно, при каких обстоятельствах) чистоту и благородство своей крови, потому что в процессе Антонио Переса мы находим заметку, которая гласит, что им было выдано удостоверение, в силу приказа совета инквизиции от 3 июля 1654 года.
          XXIX. Может быть, дон Гонсало Перес нуждался в удостоверении для хлопот о восстановлении пенсии, которой он пользовался со времени своего детства в силу бреве Григория XIII. Пенсия была возложена на архидиаконат Аларкона, владение сановника кафедрального собора Куэнсы. Носитель этого сана дом Фернандо Эскобар был родственником Антонио. Его отец Гонсало сначала поместил его в качестве чиновника в первый государственный секретариат из уважения к донье Хуанне Эскобар, матери Антонио. Дом Фернандо обязался выплачивать эту пенсию из своей пребенды, которую получил от щедрости Антонио. Однако когда его благодетель впал в немилость, он забыл свой долг по отношению к его семье и принял меры, чтобы лишить дона Гонсало пенсии, несмотря на бедность других детей и их матери, имущество которых было конфисковано вместе с имуществом ее мужа. Из этого дела возник значительный процесс, который разбирался в Мадриде и Риме. Встал вопрос, утрачивалась ли церковная пенсия, полученная раньше объявления неправоспособности, когда эта кара определена. Невозможно, чтобы дон Гонсало был осужден. Впрочем, если бы его право не было признано, он мог бы для достижения правосудия извлечь выгоду из только что одержанной победы, которая доставила донье Хуанне Коэльо, его матери, утешение видеть своих детей реабилитированными после пятилетних хлопот о приговоре, что в других судах или у епархиального благочинного не потребовало бы больше пяти недель.


          Глава XXXVI

    НЕСКОЛЬКО ПРОЦЕССОВ ИНКВИЗИЦИИ, ВОЗНИКШИХ ИЗ ПРОЦЕССА АНТОНИО ПЕРЕСА




          Статья первая

    ПРЕСЛЕДОВАНИЕ НЕКОТОРЫХ ЛИЧНОСТЕЙ



          I. Дело Антонио Переса послужило причиной множества других процессов, возбужденных против лиц, принимавших участие в мятежах 24 мая и 24 сентября 1591 года, а также в побеге этого знаменитого испанца и его спутника Майорини. К ним применили церковные наказания и кары, определенные в булле св. Пия V от 1 апреля 1569 года и назначенные для тех, кто противится отправлению службы святого трибунала.
          И. Генерал дон Альфонсо де Варгас вступил 12 ноября 1591 года в Сарагосу во главе своей армии. Жители были поражены этим, они выходили из города для сопротивления королевским войскам и для защиты своих вольностей. Эта экспедиция явилась для инквизиторов благоприятным поводом восстановить авторитет в городе, и они заняли свои места с таким пылом, словно пытались восстановить власть, сильно пошатнувшуюся в предшествующие месяцы. Трибунал повел тайное следствие против зачинщиков мятежа, хотя он знал руководителей восстания 24 мая из показаний, данных в Мадриде и позволявших думать, что те же лица были подстрекателями мятежа 24 сентября.
          III. Прокурор святого трибунала подал 8 января 1592 года жалобу на всех мятежников вообще как на заподозренных в деле веры и составил список зачинщиков и участников мятежа. Этот список почти тогда же возрос до трехсот семидесяти четырех лиц, скомпрометированных своими поступками или разговорами. В том числе было семнадцать священников, четыре монаха, две монахини, четыре женщины, сорок кавалеров или дворян, шестнадцать адвокатов, пять судей из совета верховного судьи Арагона, пятнадцать второстепенных служащих даже из трибунала инквизиции, двадцать нотариусов и других судейских, пятнадцать купцов, десять студентов, тридцать ремесленников и сто двадцать четыре хлебопашца. Впоследствии это число стало значительнее.
          IV. Инквизиторы решили заключить в секретные тюрьмы сто семьдесят из них, и все было подготовлено для новых арестов по мере установления виновных или получения улик против заподозренных. Из этого числа было арестовано только сто двадцать три человека, потому что одни были уже посажены в королевские тюрьмы по приказу командира Варгаса для того, чтобы предстать перед судом доктора Ланца, миланского сенатора, которого король назначил специальным комиссаром, а другие покинули королевство прежде, чем можно было их поймать. Некоторые из этого числа принимали лишь косвенное участие в движении, и суд над ними принадлежал, по праву предварения, сенатору. Они получили разрешение содержаться под домашним арестом. Из массы судопроизводств, предпринятых против мятежников, я выберу те, которые мне показались более достойными внимания по званию и имени обвиняемых.
          V. Дон Хуан де ла Нуса, верховный судья Арагона, никогда не противился отправлению службы святого трибунала, скорее его можно упрекнуть в том, что он уступал их притязаниям более, чем позволяли привилегии королевства, охрана* и защита коих были ему поручены. Однако он попал в положение мятежника, потому что в наступившей борьбе имел несчастие не быть самым сильным. Присяга, данная королем в сохранении привилегий, не позволяла ему вводить в эту страну более пятисот солдат. Постоянная депутация Арагона, извещенная о том, что генерал Варгас прибыл в Агреду с кастильской армией и готовится вступить в Тарасону и Борху [115], сделала представление королю, что спокойствие, царящее в стране, делает эту меру бесполезной. Филипп велел ответить, что войска предназначены для Франции. Депутаты написали вторично и сообщили об опасности, которую представляет переход армии через Сарагосу. Им возразили, что нечего опасаться этой военной операции и что армия пробудет в городе только срок, необходимый для возвращения правосудию авторитета и силы, почти совершенно утраченных во время последних мятежей.
          VI. Депутаты Арагона, получив последний ответ правительства, запросили мнение тринадцати адвокатов о смысле фуэросов королевства. Юрисконсульты объявили, что эти права нарушаются вступлением королевских войск в Арагон и все арагонцы обязаны противиться и препятствовать ему. Циркуляры были посланы во все города; написали постоянным депутациям Каталонии и Валенсии, чтобы просить у них помощи, предусмотренной договорами на случай, если одной из этих стран будет угрожать вторжение. Главным вождем арагонской армии назначили верховного судью Арагона, которого закон королевства призывал к этому. Ему было приказано тотчас встать во главе войск. Когда кастильцы очутились в шести милях от Сарагосы, верховный судья оказался с такой горстью людей, что удалился и оставил свободным проход для королевской армии, которая вступила в город.
          VII. 28 ноября дон Франсиско де Борха, маркиз де Ломбай (старший сын герцога де Гандиа и внук св. Франциска), прибыл в Сарагоссу с полномочиями королевского комиссара. Ему было поручено вести переговоры с постоянными депутатами и главными дворянами королевства о пунктах привилегий нации, которые будто бы были нарушены. Было несколько совещаний, которые кончились ничем, потому что депутаты не позволяли открывать конференций, пока Арагон занят чужеземными силами, лишающими страну и депутацию свободы; они заявили, что можно будет, однако, созвать представителей городов, чтобы принять изменения договора 1588 года в пунктах, касающихся апелляции к народу за национальную свободу, но король не должен требовать, чтобы обсуждение этого происходило в присутствии чересчур многолюдного собрания.
          VIII. Филипп II назначил вице-королем графа де Мората, который публично въехал в город 6 декабря, к большому удовольствию арагонцев: вице-король, епископ дом Мигуэль Химено, удалился в Теруэль, устрашенный опасностью, которой подвергался. Радость жителей была непродолжительна. 18 декабря дон Гомес Веласкес, рыцарь ордена Сант-Яго и шталмейстер принца Астурийского, прибыл с зловещим поручением арестовать множество лиц и с специальным приказом отрубить голову верховному судье Арагона, как только он вступит в город, и известить об этом в первом же письме. Веласкес приложил такое старание в деле исполнения приказаний двора, что 20 декабря Хуан де ла Нуса более не существовал. Весь Арагон был подавлен известием об этой казни. Нельзя выразить, насколько должность верховного судьи Арагона внушала уважение народу, особенно в последние полтораста лет, когда ее без перерыва занимали представители знаменитой фамилии, к которой принадлежал Нуса. Многие дворяне, видя в этом событии прелюдию ко множеству других подобных, поспешили покинуть родину и искали убежища во Франции и Женеве. Те, которых неразумная доверчивость располагала остаться, не замедлили в этом раскаяться.
          IX. Герцог де Вильяэрмос, граф де Рибагорса дон Франсиско Арагонский не мог избежать преследования, несмотря на преимущество королевской крови и происхождение от Хуана II, короля Арагона и Наварры через сына этого государя дона Альфонсо Арагонского, магистра ордена Калатравы. В процессе, предпринятом против него инквизицией, ни одно показание не установило, чтобы он препятствовал службе трибунала во время двух восстаний или принимал хотя бы малейшее участие в мятеже. Только доктор Хуан Франсиско Торальба, заместитель верховного судьи (лишенный должности в силу постановления семнадцати присяжных королевства вследствие серьезных жалоб Переса), утверждал, что герцог ввиду своего происхождения был врагом и противником святого трибунала, потому что он происходит от евреев, сожженных или подвергшихся епитимье через Эстенгу Конехо, еврейку, которая приняла после крещения имя Марии Санчес и была затем наложницей или женой дона Альфонсо Арагонского, первого герцога Вильяэрмоса и деда того, на кого он доносил. Торальба изложил в мельчайших подробностях доказательства всего высказанного. Когда жители Сараго?ы решили воспротивиться вступлению кастильской армии в город, герцог явился к верховному судье и предложил ему, как истый арагонец, свои услуги.
          X. Читая теперь хладнокровно подробности процесса, не находишь там ни малейшей видимости преступления, ибо законы королевства налагают на всякого боеспособного ара-гонца обязанность поднимать оружие на защиту задетых привилегий. Юрисконсульты решили, что вступление иностранной армии в город вынуждает народ поднять законное восстание. Депутаты приняли это толкование и издали воззвание к верховному судье, дворянам и городам. Таким образом, это решение налагало на герцога, как и на других, обязанность повиноваться. Сочли за преступление, что он поднял оружие против государя. Однако политическая конституция королевства предвидела этот случай, и такое выступление не только допускалось, но и вменялось в обязанность. В предыдущих веках верховный судья перед принесением присяги королю говорил ему от имени нации: "Мы, которые значим столько же, сколько вы, и сильнее вас, делаем вас нашим королем при условии, что вы будете уважать наши привилегии; в противном случае - вы не король наш". Другая статья гласила: "Если король нарушит привилегии, нация может избрать другого, даже если он не будет христианином". Арагонцы пользовались до известной степени этим правом не раз, диктуя, например, условия королю Педро IV или отказывая Матье, графу де Фуа, мужу старшей дочери Хуана I, и ставя на его место Мартина [116], его брата, или предлагая корону Фердинанду I [117], сыну его сестры, скорее, чем графу Урхелю, его родственнику по мужской линии.
          XI. Королевский комиссар не ограничился процессом, возбужденным инквизицией против герцога де Вильяэрмоса. 19 декабря он велел арестовать его в связи с приказом, привезенным из Мадрида. Он отправил его в Кастилию, вопреки другой статье фуэро. Герцог подвергся смертной казни в Бургосе как изобличенный в измене своему государю. Его имущество было конфисковано, и король назначил на вакантное герцогство того, кто имел право на наследование титула.
          XII. Граф д'Аранда дон Луис Хименес де Урреа был арестован в один день с герцогом де Вильяэрмосом, то есть 19 декабря. Он умер в тюрьме местечка Алаэхос 4 августа 1592 года, избежав таким образом ожидавшей его смерти на эшафоте. Из процесса, начатого против него инквизицией, видно, что немедленно после заключения Антонио Переса в тюрьму королевства он объявил себя его покровителем во исполнение обязательства, принятого в Мадриде перед доньей Хуанной Коэльо, его женой; он был одним из главных подстрекателей народных волнений в Сарагосе: повлиял на мнение адвокатов, объявивших незаконным и противным привилегии акт, которым Перес был вторично передан в руки инквизиции; принимал, наконец, участие в военных распоряжениях, сделанных по городу для отражения королевских войск. Диего Фернандес де Эредиа показал, что граф и Антонио Перес составили заговор против жизни маркиза д'Альменара. Это обстоятельство не доказано в процессах инквизиции, хотя дон Диего разоблачил сообщников и показал, что предприятие рухнуло только потому, что он сам переменил решение в минуту исполнения долга пасхального причащения, отвратив одного из убийц от совершения преступления. Его показаний не было в документах процесса, но он уверял, что показал уже все перед сенатором Ланцем, когда был в тюрьме этого магистрата. Впрочем, оставим в стороне все, что относится к этому заговору, и спросим: если другие обстоятельства составляли сущность преступления,